не говорю этого, чтобы он продавал что: я сказал только, то он
перешел к ним.
- Врешь, чертов жид! Такого дела не было на христианской земле! Ты
путаешь, собака!
- Пусть трава прорастет на пороге моего дома, если я путаю! Пусть
всякий наплюет на могилу отца, матери, свекора, и отца отца моего, и от-
ца матери моей, если я путаю. Если пан хочет, я даже скажу, и отчего он
перешел к ним.
- Отчего?
- У воеводы есть дочка-красавица. Святой боже, какая красавица!
Здесь жид постарался, как только мог, выразить в лице своем красоту,
расставив руки, прищурив глаз и покрививши набок рот, как будто чего-ни-
будь отведавши.
- Ну, так что же из того?
- Он для нее и сделал все и перешел. Коли человек влюбится, то он все
равно что подошва, которую, коли размочишь в воде, возьми согни - она и
согнется.
Крепко задумался Бульба. Вспомнил он, что велика власть слабой женщи-
ны, что многих сильных погубляла она, что податлива с этой стороны при-
рода Андрия; и стоял он долго как вкопанный на одном и том же месте.
- Слушай, пан, я все расскажу пану, - говорил жид. - Как только услы-
шал я шум и увидел, что проходят в городские ворота, я схватил на всякий
случай с собой нитку жемчуга, потому что в городе есть красавицы и дво-
рянки, а коли есть красавицы и дворянки, сказал я себе, то хоть им и
есть нечего, а жемчуг все-таки купят. И как только хорунжего слуги пус-
тили меня, я побежал на воеводин двор продавать жемчуг и расспросил все
у служанки-татарки. "Будет свадьба сейчас, как только прогонят запорож-
цев. Пан Андрий обещал прогнать запорожцев".
- И ты не убил тут же на месте его, чертова сына? - вскрикнул Бульба.
- За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват?
Там ему лучше, туда и перешел.
- И ты видел его в самое лицо?
- Ей-богу, в самое лицо! Такой славный вояка! Всех взрачней. Дай бог
ему здоровья, меня тотчас узнал; и когда я подошел к нему, тотчас ска-
зал...
- Что ж он сказал?
- Он сказал... прежде кивнул пальцем, а потом уже сказал: "Янкель!" А
я: "Пан Андрий!" - говорю. "Янкель! скажи отцу, скажи брату, скажи коза-
кам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец - теперь не отец мне, брат -
не брат, товарищ - не товарищ, и что я с ними буду биться со всеми. Со
всеми буду биться!"
- Врешь, чертов Иуда! - закричал, вышед из себя, Тарас. - Врешь, со-
бака! Ты и Христа распял, проклятый богом человек! Я тебя убью, сатана!
Утекай отсюда, не то - тут же тебе и смерть! - И, сказавши это, Тарас
выхватил свою саблю.
Испуганный жид припустился тут же во все лопатки, как только могли
вынести его тонкие, сухие икры. Долго еще бежал он без оглядки между ко-
зацким табором и потом далеко по всему чистому полю, хотя Тарас вовсе не
гнался за ним, размыслив, что неразумно вымещать запальчивость на первом
подвернувшемся.
Теперь припомнил он, что видел в прошлую ночь Андрия, проходившего по
табору с какой-то женщиною, и поник седою головою, а все еще не хотел
верить, чтобы могло случиться такое позорное дело и чтобы собственный
сын его продал веру и душу.
Наконец повел он свой полк в засаду и скрылся с ним за лесом, который
один был не выжжен еще козаками. А запорожцы, и пешие и конные, выступа-
ли на три дороги к трем воротам. Один за другим валили курени: Уманский,
Поповичевский, Каневский, Стебликивский, Незамайковский, Гургузив, Тыта-
ревский, Тымошевский. Одного только Переяславского не был
перешел к ним.
- Врешь, чертов жид! Такого дела не было на христианской земле! Ты
путаешь, собака!
- Пусть трава прорастет на пороге моего дома, если я путаю! Пусть
всякий наплюет на могилу отца, матери, свекора, и отца отца моего, и от-
ца матери моей, если я путаю. Если пан хочет, я даже скажу, и отчего он
перешел к ним.
- Отчего?
- У воеводы есть дочка-красавица. Святой боже, какая красавица!
Здесь жид постарался, как только мог, выразить в лице своем красоту,
расставив руки, прищурив глаз и покрививши набок рот, как будто чего-ни-
будь отведавши.
- Ну, так что же из того?
- Он для нее и сделал все и перешел. Коли человек влюбится, то он все
равно что подошва, которую, коли размочишь в воде, возьми согни - она и
согнется.
Крепко задумался Бульба. Вспомнил он, что велика власть слабой женщи-
ны, что многих сильных погубляла она, что податлива с этой стороны при-
рода Андрия; и стоял он долго как вкопанный на одном и том же месте.
- Слушай, пан, я все расскажу пану, - говорил жид. - Как только услы-
шал я шум и увидел, что проходят в городские ворота, я схватил на всякий
случай с собой нитку жемчуга, потому что в городе есть красавицы и дво-
рянки, а коли есть красавицы и дворянки, сказал я себе, то хоть им и
есть нечего, а жемчуг все-таки купят. И как только хорунжего слуги пус-
тили меня, я побежал на воеводин двор продавать жемчуг и расспросил все
у служанки-татарки. "Будет свадьба сейчас, как только прогонят запорож-
цев. Пан Андрий обещал прогнать запорожцев".
- И ты не убил тут же на месте его, чертова сына? - вскрикнул Бульба.
- За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват?
Там ему лучше, туда и перешел.
- И ты видел его в самое лицо?
- Ей-богу, в самое лицо! Такой славный вояка! Всех взрачней. Дай бог
ему здоровья, меня тотчас узнал; и когда я подошел к нему, тотчас ска-
зал...
- Что ж он сказал?
- Он сказал... прежде кивнул пальцем, а потом уже сказал: "Янкель!" А
я: "Пан Андрий!" - говорю. "Янкель! скажи отцу, скажи брату, скажи коза-
кам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец - теперь не отец мне, брат -
не брат, товарищ - не товарищ, и что я с ними буду биться со всеми. Со
всеми буду биться!"
- Врешь, чертов Иуда! - закричал, вышед из себя, Тарас. - Врешь, со-
бака! Ты и Христа распял, проклятый богом человек! Я тебя убью, сатана!
Утекай отсюда, не то - тут же тебе и смерть! - И, сказавши это, Тарас
выхватил свою саблю.
Испуганный жид припустился тут же во все лопатки, как только могли
вынести его тонкие, сухие икры. Долго еще бежал он без оглядки между ко-
зацким табором и потом далеко по всему чистому полю, хотя Тарас вовсе не
гнался за ним, размыслив, что неразумно вымещать запальчивость на первом
подвернувшемся.
Теперь припомнил он, что видел в прошлую ночь Андрия, проходившего по
табору с какой-то женщиною, и поник седою головою, а все еще не хотел
верить, чтобы могло случиться такое позорное дело и чтобы собственный
сын его продал веру и душу.
Наконец повел он свой полк в засаду и скрылся с ним за лесом, который
один был не выжжен еще козаками. А запорожцы, и пешие и конные, выступа-
ли на три дороги к трем воротам. Один за другим валили курени: Уманский,
Поповичевский, Каневский, Стебликивский, Незамайковский, Гургузив, Тыта-
ревский, Тымошевский. Одного только Переяславского не был