епонятной грустью
остановившийся путник, не чуя ни погасающего вечера, ни несущихся весе-
лых песен народа, бредущего от полевых работ и жнив, ни отдаленного та-
рахтанья где-то проезжающей телеги.
- Не достойна ли я вечных сожалений? Не несчастна ли мать, родившая
меня на свет? Не горькая ли доля пришлась на часть мне? Не лютый ли ты
изо всего шляхетства, богатейших панов, графов и иноземных баронов и
все, что ни есть цвет нашего рыцарства. Всем им было вольно любить меня,
и за великое благо всякий из них почел бы любовь мою. Стоило мне только
махнуть рукой, и любой из них, красивейший, прекраснейший лицом и поро-
дою, стал бы моим супругом. И ни к одному из них не причаровала ты моего
сердца, свирепая судьба моя; а причаровала мое сердце, мимо лучших витя-
зей земли нашей, к чуждому, к врагу нашему. За что же ты, пречистая
божья матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления так неумолимо
и беспощадно гонишь меня? В изобилии и роскошном избытке всего текли дни
мои; лучшие, дорогие блюда и сладкие вина были мне снедью. И на что все
это было? к чему оно все было? К тому ли, чтобы наконец умереть лютою
смертью, какой не умирает последний нищий в королевстве? И мало того,
что осуждена я на такую страшную участь; мало того, что перед концом
своим должна видеть, как станут умирать в невыносимых муках отец и мать,
для спасенья которых двадцать раз готова бы была отдать жизнь свою; мало
всего этого: нужно, чтобы перед концом своим мне довелось увидать и ус-
лышать слова и любовь, какой не видала я. Нужно, чтобы он речами своими
разодрал на части мое сердце, чтобы горькая моя участь была еще горше,
чтобы еще жалче было мне моей молодой жизни, чтобы еще страшнее казалась
мне смерть моя и чтобы еще больше, умирая, попрекала я тебя, свирепая
судьба моя, и тебя - прости мое прегрешение, - святая божья матерь!
И когда затихла она, безнадежное, безнадежное чувство отразилось в
лице ее; ноющею грустью заговорила всякая черта его, и все, от печально
поникшего лба и опустившихся очей до слез, застывших и засохнувших по
тихо пламеневшим щекам ее, - все, казалось, говорило: "Нет счастья на
лице сем!"
- Не слыхано на свете, не можно, не быть тому, - говорил Андрий, -
чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть, когда она
рождена на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось все, что
ни есть лучшего на свете. Нет, ты не умрешь! Не тебе умирать! Клянусь
моим рождением и всем, что мне мило на свете, ты не умрешь! Если же вый-
дет уже так и ничем - ни силой, ни молитвой, ни мужеством - нельзя будет
отклонить горькой судьбы, то мы умрем вместе; и прежде я умру, умру пе-
ред тобой, у твоих прекрасных коленей, и разве уже мертвого меня разлу-
чат с тобою.
- Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, - говорила она, качая тихо
прекрасной головой своей, - знаю и, к великому моему горю, знаю слишком
хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой:
тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы - враги тебе.
- А что мне отец, товарищи и отчизна! - сказал Андрий, встряхнув
быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь, стан свой.
- Так если ж так, так вот что: нет у меня никого! Никого, никого! -
пввторил он тем же голосом и сопроводив его тем движеньем руки, с каким
упругий, несокрушимый козак выражает решимость на дело, неслыханное и
невозможное для другого. - Кто сказа
остановившийся путник, не чуя ни погасающего вечера, ни несущихся весе-
лых песен народа, бредущего от полевых работ и жнив, ни отдаленного та-
рахтанья где-то проезжающей телеги.
- Не достойна ли я вечных сожалений? Не несчастна ли мать, родившая
меня на свет? Не горькая ли доля пришлась на часть мне? Не лютый ли ты
изо всего шляхетства, богатейших панов, графов и иноземных баронов и
все, что ни есть цвет нашего рыцарства. Всем им было вольно любить меня,
и за великое благо всякий из них почел бы любовь мою. Стоило мне только
махнуть рукой, и любой из них, красивейший, прекраснейший лицом и поро-
дою, стал бы моим супругом. И ни к одному из них не причаровала ты моего
сердца, свирепая судьба моя; а причаровала мое сердце, мимо лучших витя-
зей земли нашей, к чуждому, к врагу нашему. За что же ты, пречистая
божья матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления так неумолимо
и беспощадно гонишь меня? В изобилии и роскошном избытке всего текли дни
мои; лучшие, дорогие блюда и сладкие вина были мне снедью. И на что все
это было? к чему оно все было? К тому ли, чтобы наконец умереть лютою
смертью, какой не умирает последний нищий в королевстве? И мало того,
что осуждена я на такую страшную участь; мало того, что перед концом
своим должна видеть, как станут умирать в невыносимых муках отец и мать,
для спасенья которых двадцать раз готова бы была отдать жизнь свою; мало
всего этого: нужно, чтобы перед концом своим мне довелось увидать и ус-
лышать слова и любовь, какой не видала я. Нужно, чтобы он речами своими
разодрал на части мое сердце, чтобы горькая моя участь была еще горше,
чтобы еще жалче было мне моей молодой жизни, чтобы еще страшнее казалась
мне смерть моя и чтобы еще больше, умирая, попрекала я тебя, свирепая
судьба моя, и тебя - прости мое прегрешение, - святая божья матерь!
И когда затихла она, безнадежное, безнадежное чувство отразилось в
лице ее; ноющею грустью заговорила всякая черта его, и все, от печально
поникшего лба и опустившихся очей до слез, застывших и засохнувших по
тихо пламеневшим щекам ее, - все, казалось, говорило: "Нет счастья на
лице сем!"
- Не слыхано на свете, не можно, не быть тому, - говорил Андрий, -
чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть, когда она
рождена на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось все, что
ни есть лучшего на свете. Нет, ты не умрешь! Не тебе умирать! Клянусь
моим рождением и всем, что мне мило на свете, ты не умрешь! Если же вый-
дет уже так и ничем - ни силой, ни молитвой, ни мужеством - нельзя будет
отклонить горькой судьбы, то мы умрем вместе; и прежде я умру, умру пе-
ред тобой, у твоих прекрасных коленей, и разве уже мертвого меня разлу-
чат с тобою.
- Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, - говорила она, качая тихо
прекрасной головой своей, - знаю и, к великому моему горю, знаю слишком
хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой:
тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы - враги тебе.
- А что мне отец, товарищи и отчизна! - сказал Андрий, встряхнув
быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь, стан свой.
- Так если ж так, так вот что: нет у меня никого! Никого, никого! -
пввторил он тем же голосом и сопроводив его тем движеньем руки, с каким
упругий, несокрушимый козак выражает решимость на дело, неслыханное и
невозможное для другого. - Кто сказа