ыло произведение,
которому художник дал последний удар кисти. Та была прелестная, ветреная
девушка; эта была красавица - женщина во всей развившейся красе своей.
Полное чувство выражалося в ее поднятых глазах, не отрывки, не намеки на
чувство, но все чувство. Еще слезы не успели в них высохнуть и облекли
их блистающею влагою, проходившею душу. Грудь, шея и плечи заключились в
те прекрасные границы, которые назначены вполне развившейся красоте; во-
лосы, которые прежде разносились легкими кудрями по лицу ее, теперь об-
ратились в густую роскошную косу, часть которой была подобрана, а часть
разбросалась по всей длине руки и тонкими, длинными, прекрасно согнутыми
волосами упадала на грудь. Казалось, все до одной изменились черты ее.
Напрасно силился он в них отыскать хотя одну из тех, которые носились в
его памяти, - ни одной! Как ни велика была ее бледность, но она не пом-
рачила чудесной красы ее; напротив, казалось, как будто придала ей
что-то стремительное, неотразимо победоносное. И ощутил Андрий в своей
душе благоговейную боязнь и стал неподвижен перед нею. Она, казалось,
также была поражена видом козака, представшего во всей красе и силе юно-
шеского мужества, который, казалось, и в самой неподвижности своих чле-
нов уже обличал развязную вольность движений; ясною твердостью сверкал
глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная бровь, загорелые щеки блиста-
ли всею яркостью девственного огня, и как шелк, лоснился молодой черный
ус.
- Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный рыцарь, -
сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. - Один бог мо-
жет возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине...
Она потупила свои очи; прекрасными снежными полукружьями надвинулись
на них веки, окраенные длинными, как стрелы, ресницами. Наклонилося все
чудесное лицо ее, и тонкий румянец оттенил его снизу. Ничего не умел
сказать на это Андрий. Он хотел бы выговорить все, что ни есть на душе,
- выговорить его так же горячо, как оно было на душе, - и не мог. По-
чувствовал он что-то заградившее ему уста: звук отнялся у слова; по-
чувствовал он, что не ему, воспитанному в бурсе и в бранной кочевой жиз-
ни, отвечать на такие речи, и вознегодовал на свою козацкую натуру.
В это время вошла в комнату татарка. Она уже успела нарезать ломтями
принесенный рыцарем хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед
своею панною. Красавица взглянула на нее, на хлеб и возвела очи на Анд-
рия - и много было в очах тех. Сей умиленный взор, выказавший изнемо-
женье и бессилье выразить обнявшие ее чувства, был более доступен Анд-
рию, чем все речи. Его душе вдруг стало легко; казалось, все развязалось
у него. Душевные движенья и чувства, которые дотоле как будто кто-то
удерживал тяжкою уздою, теперь почувствовали себя освобожденными, на во-
ле и уже хотели излиться в неукротимые потоки слов, как вдруг красавица,
оборотясь к татарке, беспокойно спросила:
- А мать? Ты отнесла ей?
- Она спит.
- А отцу?
- Отнесла. Он сказал, что придет сам благодарить рыцаря.
Она взяла хлеб и поднесла его ко рту. С неизъяснимым наслаждением
глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела; и
вдруг вспомнил о бесновавшемся от голода, который испустил дух в глазах
его, проглотивши кусок хлеба. Он побледнел и, схватив ее за руку, закри-
чал:
- Довольно! не ешь больше! Ты так долго не ела, тебе хлеб будет те-
пер
которому художник дал последний удар кисти. Та была прелестная, ветреная
девушка; эта была красавица - женщина во всей развившейся красе своей.
Полное чувство выражалося в ее поднятых глазах, не отрывки, не намеки на
чувство, но все чувство. Еще слезы не успели в них высохнуть и облекли
их блистающею влагою, проходившею душу. Грудь, шея и плечи заключились в
те прекрасные границы, которые назначены вполне развившейся красоте; во-
лосы, которые прежде разносились легкими кудрями по лицу ее, теперь об-
ратились в густую роскошную косу, часть которой была подобрана, а часть
разбросалась по всей длине руки и тонкими, длинными, прекрасно согнутыми
волосами упадала на грудь. Казалось, все до одной изменились черты ее.
Напрасно силился он в них отыскать хотя одну из тех, которые носились в
его памяти, - ни одной! Как ни велика была ее бледность, но она не пом-
рачила чудесной красы ее; напротив, казалось, как будто придала ей
что-то стремительное, неотразимо победоносное. И ощутил Андрий в своей
душе благоговейную боязнь и стал неподвижен перед нею. Она, казалось,
также была поражена видом козака, представшего во всей красе и силе юно-
шеского мужества, который, казалось, и в самой неподвижности своих чле-
нов уже обличал развязную вольность движений; ясною твердостью сверкал
глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная бровь, загорелые щеки блиста-
ли всею яркостью девственного огня, и как шелк, лоснился молодой черный
ус.
- Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный рыцарь, -
сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. - Один бог мо-
жет возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине...
Она потупила свои очи; прекрасными снежными полукружьями надвинулись
на них веки, окраенные длинными, как стрелы, ресницами. Наклонилося все
чудесное лицо ее, и тонкий румянец оттенил его снизу. Ничего не умел
сказать на это Андрий. Он хотел бы выговорить все, что ни есть на душе,
- выговорить его так же горячо, как оно было на душе, - и не мог. По-
чувствовал он что-то заградившее ему уста: звук отнялся у слова; по-
чувствовал он, что не ему, воспитанному в бурсе и в бранной кочевой жиз-
ни, отвечать на такие речи, и вознегодовал на свою козацкую натуру.
В это время вошла в комнату татарка. Она уже успела нарезать ломтями
принесенный рыцарем хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед
своею панною. Красавица взглянула на нее, на хлеб и возвела очи на Анд-
рия - и много было в очах тех. Сей умиленный взор, выказавший изнемо-
женье и бессилье выразить обнявшие ее чувства, был более доступен Анд-
рию, чем все речи. Его душе вдруг стало легко; казалось, все развязалось
у него. Душевные движенья и чувства, которые дотоле как будто кто-то
удерживал тяжкою уздою, теперь почувствовали себя освобожденными, на во-
ле и уже хотели излиться в неукротимые потоки слов, как вдруг красавица,
оборотясь к татарке, беспокойно спросила:
- А мать? Ты отнесла ей?
- Она спит.
- А отцу?
- Отнесла. Он сказал, что придет сам благодарить рыцаря.
Она взяла хлеб и поднесла его ко рту. С неизъяснимым наслаждением
глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела; и
вдруг вспомнил о бесновавшемся от голода, который испустил дух в глазах
его, проглотивши кусок хлеба. Он побледнел и, схватив ее за руку, закри-
чал:
- Довольно! не ешь больше! Ты так долго не ела, тебе хлеб будет те-
пер