ь ядовит,
И она опустила тут же свою руку, положила хлеб на блюдо и, как покор-
ный ребенок, смотрела ему в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово...
но не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко-могучее слово того,
что видится иной раз во взорах девы, ниже' того умиленного чувства, ко-
торым объемлется глядящий в такие взоры девы.
- Царица! - вскрикнул Андрий, полный и сердечных, и душевных, и вся-
ких избытков. - Что тебе нужно? чего ты хочешь? прикажи мне! Задай мне
службу самую невозможную, какая только есть на свете, - я побегу испол-
нять ее! Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек,
- я сделаю, я погублю себя. Погублю, погублю! и погубить себя для тебя,
клянусь святым крестом, мне так сладко... но не в силах сказать того! У
меня три хутора, половина табунов отцовских - мои, все, что принесла от-
цу мать моя, что даже от него скрывает она, - все мое. Такого ни у кого
нет теперь у козаков наших оружия, как у меня: за одну рукоять моей саб-
ли дают мне лучший табун и три тысячи овец. И от всего этого откажусь,
кину, брошу, сожгу, затоплю, если только ты вымолвишь одно слово или хо-
тя только шевельнешь своею тонкою черною бровью! Но знаю, что, может
быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда, что не мне,
проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье, говорить так, как в обычае го-
ворить там, где бывают короли, князья и все что ни есть лучшего в
вельможном рыцарстве. Вижу, что ты иное творенье бога, нежели все мы, и
далеки пред тобою все другие боярские жены и дочери-девы. Мы не годимся
быть твоими рабами, только небесные ангелы могут служить тебе.
С возрастающим изумлением, вся превратившись в слух, не проронив ни
одного слова, слушала дева открытую сердечную речь, в которой, как в
зеркале, отражалась молодая, полная сил душа. И каждое простое слово сей
речи, выговоренное голосом, летевшим прямо с сердечного дна, было обле-
чено в силу. И выдалось вперед все прекрасное лицо ее, отбросила она да-
леко назад досадные волосы, открыла уста и долго глядела с открытыми ус-
тами. Потом хотела что-то сказать и вдруг остановилась и вспомнила, что
другим назначеньем ведется рыцарь, что отец, братья и вся отчизна его
стоят позади его суровыми мстителями, что страшны облегшие город запо-
рожцы, что лютой смерти обречены все они с своим городом... И глаза ее
вдруг наполнились слезами; быстро она схватила платок, шитый шелками,
набросила себе на лицо его, и он в минуту стал весь влажен; и долго си-
дела, забросив назад свою прекрасную голову, сжав белоснежными зубами
свою прекрасную нижнюю губу, - как бы внезапно почувствовав какое укуше-
ние ядовитого гада, - и не снимая с лица платка, чтобы он не видел ее
сокрушительной грусти.
- Скажи мне одно слово! - сказал Андрий и взял ее за атласную руку.
Сверкающий огонь пробежал по жилам его от сего прикосновенья, и жал он
руку, лежавшую бесчувственно в руке его.
Но она молчала, не отнимала платка от лица своего и оставалась непод-
вижна.
- Отчего же ты так печальна? Скажи мне, отчего ты так печальна?
Бросила прочь она от себя платок, отдернула налезавшие на очи длинные
волосы косы своей и вся разлилася в жалостных речах, выговаривая их ти-
хим-тихим голосом, подобно когда ветер, поднявшись прекрасным вечером,
пробежит вдруг по густой чаще приводного тростника: зашелестят, зазвучат
и понесутся вдруг унывно-тонкие звуки, и ловит их с н
И она опустила тут же свою руку, положила хлеб на блюдо и, как покор-
ный ребенок, смотрела ему в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово...
но не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко-могучее слово того,
что видится иной раз во взорах девы, ниже' того умиленного чувства, ко-
торым объемлется глядящий в такие взоры девы.
- Царица! - вскрикнул Андрий, полный и сердечных, и душевных, и вся-
ких избытков. - Что тебе нужно? чего ты хочешь? прикажи мне! Задай мне
службу самую невозможную, какая только есть на свете, - я побегу испол-
нять ее! Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек,
- я сделаю, я погублю себя. Погублю, погублю! и погубить себя для тебя,
клянусь святым крестом, мне так сладко... но не в силах сказать того! У
меня три хутора, половина табунов отцовских - мои, все, что принесла от-
цу мать моя, что даже от него скрывает она, - все мое. Такого ни у кого
нет теперь у козаков наших оружия, как у меня: за одну рукоять моей саб-
ли дают мне лучший табун и три тысячи овец. И от всего этого откажусь,
кину, брошу, сожгу, затоплю, если только ты вымолвишь одно слово или хо-
тя только шевельнешь своею тонкою черною бровью! Но знаю, что, может
быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда, что не мне,
проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье, говорить так, как в обычае го-
ворить там, где бывают короли, князья и все что ни есть лучшего в
вельможном рыцарстве. Вижу, что ты иное творенье бога, нежели все мы, и
далеки пред тобою все другие боярские жены и дочери-девы. Мы не годимся
быть твоими рабами, только небесные ангелы могут служить тебе.
С возрастающим изумлением, вся превратившись в слух, не проронив ни
одного слова, слушала дева открытую сердечную речь, в которой, как в
зеркале, отражалась молодая, полная сил душа. И каждое простое слово сей
речи, выговоренное голосом, летевшим прямо с сердечного дна, было обле-
чено в силу. И выдалось вперед все прекрасное лицо ее, отбросила она да-
леко назад досадные волосы, открыла уста и долго глядела с открытыми ус-
тами. Потом хотела что-то сказать и вдруг остановилась и вспомнила, что
другим назначеньем ведется рыцарь, что отец, братья и вся отчизна его
стоят позади его суровыми мстителями, что страшны облегшие город запо-
рожцы, что лютой смерти обречены все они с своим городом... И глаза ее
вдруг наполнились слезами; быстро она схватила платок, шитый шелками,
набросила себе на лицо его, и он в минуту стал весь влажен; и долго си-
дела, забросив назад свою прекрасную голову, сжав белоснежными зубами
свою прекрасную нижнюю губу, - как бы внезапно почувствовав какое укуше-
ние ядовитого гада, - и не снимая с лица платка, чтобы он не видел ее
сокрушительной грусти.
- Скажи мне одно слово! - сказал Андрий и взял ее за атласную руку.
Сверкающий огонь пробежал по жилам его от сего прикосновенья, и жал он
руку, лежавшую бесчувственно в руке его.
Но она молчала, не отнимала платка от лица своего и оставалась непод-
вижна.
- Отчего же ты так печальна? Скажи мне, отчего ты так печальна?
Бросила прочь она от себя платок, отдернула налезавшие на очи длинные
волосы косы своей и вся разлилася в жалостных речах, выговаривая их ти-
хим-тихим голосом, подобно когда ветер, поднявшись прекрасным вечером,
пробежит вдруг по густой чаще приводного тростника: зашелестят, зазвучат
и понесутся вдруг унывно-тонкие звуки, и ловит их с н