ба-
ми во всю их высоту, косвенно перекрещенные деревянными же брусьями, как
вообще строили домы тогдашние обыватели, что можно видеть и поныне еще в
некоторых местах Литвы и Польши. Все они были покрыты непомерно высокими
крышами со множеством слуховых окон и отдушин. На одной стороне, почти
близ церкви, выше других возносилось совершенно отличное от прочих зда-
ние, вероятно, городовой магистрат или какое-нибудь правительственное
место. Оно было в два этажа, и над ним вверху надстроен был в две арки
бельведер, где стоял часовой; большой часовой циферблат вделан был в
крышу. Площадь казалась мертвою, но Андрию почудилось какое-то слабое
стенание. Рассматривая, он заметил на другой стороне ее группу из
двух-трех человек, лежавших почти без всякого движения на земле. Он впе-
рил глаза внимательней, чтобы рассмотреть, заснувшие ли это были или
умершие, и в это время наткнулся на что-то лежавшее у ног его. Это было
мертвое тело женщины, по-видимому, жидовки. Казалось, она была еще моло-
да, хотя в искаженных, изможденных чертах ее нельзя было того видеть. На
голове ее был красный шелковый платок; жемчуги или бусы в два ряда укра-
шали ее наушники; две-три длинные, все в завитках, кудри выпадали из-под
них на ее высохшую шею с натянувшимися жилами. Возле нее лежал ребенок,
судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший ее своими
пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и
не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его
можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще только
готовился испустить последнее дыханье. Они поворотили в улицы и были ос-
тановлены вдруг каким-то беснующимся, который, увидев у Андрия драгоцен-
ную ношу, кинулся на него, как тигр, вцепился в него, крича: "Хлеба!" Но
сил не было у него, равных бешенству; Андрий оттолкул его: он полетел на
землю. Движимый состраданием, он швырнул ему один хлеб, на который тот
бросился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал его и тут же, на ули-
це, в страшных судорогах испустил дух от долгой отвычки принимать пищу.
Почти на каждом шагу поражали их страшные жертвы голода. Казалось, как
будто, не вынося мучений в домах, многие нарочно выбежали на улицу: не
ниспошлется ли в воздухе чего-нибудь, питающего силы. У ворот одного до-
ма сидела старуха, и нельзя сказать, заснула ли она, умерла или просто
позабылась: по крайней мере, она уже не слыхала и не видела ничего и,
опустив голову на грудь, сидела недвижимо на одном и том же месте. С
крыши другого дома висело вниз на веревочной петле вытянувшееся, иссох-
шее тело. Бедняк не мог вынести до конца страданий голода и захотел луч-
ше произвольным самоубийством ускорить конец свой.
При виде сих поражающих свидетельств голода Андрий не вытерпел не
спросить татарку:
- Неужели они, однако ж, совсем не нашли, чем пробавить жизнь? Если
человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен
питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями, ко-
торые запрещены законом, все может тогда пойти в снедь.
- Все переели, - сказала татарка, - всю скотину. Ни коня, ни собаки,
ни даже мыши не найдешь во всем городе. У нас в городе никогда не води-
лось никаких запасов, все привозилось из деревень.
- Но как же вы, умирая такою лютою смертью, все еще думаете оборонить
город?
- Да, может быть, воевода и сдал бы, но вчера ут
ми во всю их высоту, косвенно перекрещенные деревянными же брусьями, как
вообще строили домы тогдашние обыватели, что можно видеть и поныне еще в
некоторых местах Литвы и Польши. Все они были покрыты непомерно высокими
крышами со множеством слуховых окон и отдушин. На одной стороне, почти
близ церкви, выше других возносилось совершенно отличное от прочих зда-
ние, вероятно, городовой магистрат или какое-нибудь правительственное
место. Оно было в два этажа, и над ним вверху надстроен был в две арки
бельведер, где стоял часовой; большой часовой циферблат вделан был в
крышу. Площадь казалась мертвою, но Андрию почудилось какое-то слабое
стенание. Рассматривая, он заметил на другой стороне ее группу из
двух-трех человек, лежавших почти без всякого движения на земле. Он впе-
рил глаза внимательней, чтобы рассмотреть, заснувшие ли это были или
умершие, и в это время наткнулся на что-то лежавшее у ног его. Это было
мертвое тело женщины, по-видимому, жидовки. Казалось, она была еще моло-
да, хотя в искаженных, изможденных чертах ее нельзя было того видеть. На
голове ее был красный шелковый платок; жемчуги или бусы в два ряда укра-
шали ее наушники; две-три длинные, все в завитках, кудри выпадали из-под
них на ее высохшую шею с натянувшимися жилами. Возле нее лежал ребенок,
судорожно схвативший рукою за тощую грудь ее и скрутивший ее своими
пальцами от невольной злости, не нашед в ней молока; он уже не плакал и
не кричал, и только по тихо опускавшемуся и подымавшемуся животу его
можно было думать, что он еще не умер или, по крайней мере, еще только
готовился испустить последнее дыханье. Они поворотили в улицы и были ос-
тановлены вдруг каким-то беснующимся, который, увидев у Андрия драгоцен-
ную ношу, кинулся на него, как тигр, вцепился в него, крича: "Хлеба!" Но
сил не было у него, равных бешенству; Андрий оттолкул его: он полетел на
землю. Движимый состраданием, он швырнул ему один хлеб, на который тот
бросился, подобно бешеной собаке, изгрыз, искусал его и тут же, на ули-
це, в страшных судорогах испустил дух от долгой отвычки принимать пищу.
Почти на каждом шагу поражали их страшные жертвы голода. Казалось, как
будто, не вынося мучений в домах, многие нарочно выбежали на улицу: не
ниспошлется ли в воздухе чего-нибудь, питающего силы. У ворот одного до-
ма сидела старуха, и нельзя сказать, заснула ли она, умерла или просто
позабылась: по крайней мере, она уже не слыхала и не видела ничего и,
опустив голову на грудь, сидела недвижимо на одном и том же месте. С
крыши другого дома висело вниз на веревочной петле вытянувшееся, иссох-
шее тело. Бедняк не мог вынести до конца страданий голода и захотел луч-
ше произвольным самоубийством ускорить конец свой.
При виде сих поражающих свидетельств голода Андрий не вытерпел не
спросить татарку:
- Неужели они, однако ж, совсем не нашли, чем пробавить жизнь? Если
человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен
питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями, ко-
торые запрещены законом, все может тогда пойти в снедь.
- Все переели, - сказала татарка, - всю скотину. Ни коня, ни собаки,
ни даже мыши не найдешь во всем городе. У нас в городе никогда не води-
лось никаких запасов, все привозилось из деревень.
- Но как же вы, умирая такою лютою смертью, все еще думаете оборонить
город?
- Да, может быть, воевода и сдал бы, но вчера ут