пристально и вдруг вскрикнул во весь голос:
- Ты - татарка! служанка панночки, воеводиной дочки!..
- Чшш! - произнесла татарка, сложив с умоляющим видом руки, дрожа
всем телом и оборотя в то же время голову назад, чтобы видеть, не прос-
нулся ли кто-нибудь от такого сильного вскрика, произведенного Андрием.
- Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? - говорил Андрий, почти задыха-
ясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего волнения. - Где
панночка? жива ли еще она?
- Она тут, в городе.
- В городе? - произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал,
что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. - Отчего ж она в городе?
- Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора года как сидит
воеводой в Дубне.
- Что ж, она замужем? Да говори же, какая ты странная! что она те-
перь?..
- Она другой день ничего не ела.
- Как?..
- Ни у кого из городских жителей нет уже давно куска хлеба, все давно
едят одну землю.
Андрий остолбенел.
- Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она
сказала мне: "Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко
мне; а не помнит - чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери,
потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я преж-
де, а она после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также
есть старая мать, - чтоб ради ее дал хлеба!"
Много всяких чувств пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака.
- Но как же ты здесь? Как ты пришла?
- Подземным ходом.
- Разве есть подземный ход?
- Есть.
- Где?
- Ты не выдашь, рыцарь?
- Клянусь крестом святым!
- Спустясь в яр и перейдя проток, там, где тростник.
- И выходит в самый город?
- Прямо к городскому монастырю.
- Идем, идем сейчас!
- Но, ради Христа и святой Марии, кусок хлеба!
- Хорошо, будет. Стой здесь, возле воза, или, лучше, ложись на него:
тебя никто не увидит, все спят; я сейчас ворочусь.
И он отошел к возам, где хранились запасы, принадлежавшие их куреню.
Сердце его билось. Все минувшее, все, что было заглушено нынешними ко-
зацкими биваками, суровой бранною жизнью, - все всплыло разом на поверх-
ность, потопивши, в свою очередь, настоящее. Опять вынырнула перед ним,
как из темной морской пучины, гордая женщина. Вновь сверкнули в его па-
мяти прекрасные руки, очи, смеющиеся уста, густые темно-ореховые волосы,
курчаво распавшиеся по грудям, и все упругие, в согласном сочетанье соз-
данные члены девического стана. Нет, они не погасли, не исчезли в груди
его, они посторонились только, чтобы дать на время простор другим могу-
чим движеньям; но часто, часто смущался ими глубокий сон молодого коза-
ка, и часто, проснувшись, лежал он без сна на одре, не умея истолковать
тому причины.
Он шел, а биение сердца становилось сильнее, сильнее при одной мысли,
что увидит ее опять, и дрожали молодые колени. Пришедши к возам, он со-
вершенно позабыл, зачем пришел: поднес руку ко лбу и долго тер его, ста-
раясь припомнить, что ему нужно делать. Наконец вздрогнул, весь испол-
нился испуга: ему вдруг пришло на мысль, что она умирает от голода. Он
бросился к возу и схватил несколько больших черных хлебов себе под руку,
но подумал тут же, не будет ли эта пища, годная для дюжего, неприхотли-
вого запорожца, груба и неприлична ее нежному сложению. Тут вспомнил он,
что вчера кошевой попрекал кашеваров за то, что сварили за один раз всю
гречн
- Ты - татарка! служанка панночки, воеводиной дочки!..
- Чшш! - произнесла татарка, сложив с умоляющим видом руки, дрожа
всем телом и оборотя в то же время голову назад, чтобы видеть, не прос-
нулся ли кто-нибудь от такого сильного вскрика, произведенного Андрием.
- Скажи, скажи, отчего, как ты здесь? - говорил Андрий, почти задыха-
ясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего волнения. - Где
панночка? жива ли еще она?
- Она тут, в городе.
- В городе? - произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал,
что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. - Отчего ж она в городе?
- Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора года как сидит
воеводой в Дубне.
- Что ж, она замужем? Да говори же, какая ты странная! что она те-
перь?..
- Она другой день ничего не ела.
- Как?..
- Ни у кого из городских жителей нет уже давно куска хлеба, все давно
едят одну землю.
Андрий остолбенел.
- Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она
сказала мне: "Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко
мне; а не помнит - чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери,
потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я преж-
де, а она после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также
есть старая мать, - чтоб ради ее дал хлеба!"
Много всяких чувств пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака.
- Но как же ты здесь? Как ты пришла?
- Подземным ходом.
- Разве есть подземный ход?
- Есть.
- Где?
- Ты не выдашь, рыцарь?
- Клянусь крестом святым!
- Спустясь в яр и перейдя проток, там, где тростник.
- И выходит в самый город?
- Прямо к городскому монастырю.
- Идем, идем сейчас!
- Но, ради Христа и святой Марии, кусок хлеба!
- Хорошо, будет. Стой здесь, возле воза, или, лучше, ложись на него:
тебя никто не увидит, все спят; я сейчас ворочусь.
И он отошел к возам, где хранились запасы, принадлежавшие их куреню.
Сердце его билось. Все минувшее, все, что было заглушено нынешними ко-
зацкими биваками, суровой бранною жизнью, - все всплыло разом на поверх-
ность, потопивши, в свою очередь, настоящее. Опять вынырнула перед ним,
как из темной морской пучины, гордая женщина. Вновь сверкнули в его па-
мяти прекрасные руки, очи, смеющиеся уста, густые темно-ореховые волосы,
курчаво распавшиеся по грудям, и все упругие, в согласном сочетанье соз-
данные члены девического стана. Нет, они не погасли, не исчезли в груди
его, они посторонились только, чтобы дать на время простор другим могу-
чим движеньям; но часто, часто смущался ими глубокий сон молодого коза-
ка, и часто, проснувшись, лежал он без сна на одре, не умея истолковать
тому причины.
Он шел, а биение сердца становилось сильнее, сильнее при одной мысли,
что увидит ее опять, и дрожали молодые колени. Пришедши к возам, он со-
вершенно позабыл, зачем пришел: поднес руку ко лбу и долго тер его, ста-
раясь припомнить, что ему нужно делать. Наконец вздрогнул, весь испол-
нился испуга: ему вдруг пришло на мысль, что она умирает от голода. Он
бросился к возу и схватил несколько больших черных хлебов себе под руку,
но подумал тут же, не будет ли эта пища, годная для дюжего, неприхотли-
вого запорожца, груба и неприлична ее нежному сложению. Тут вспомнил он,
что вчера кошевой попрекал кашеваров за то, что сварили за один раз всю
гречн