ого старосты.
Пришедши на отдаленный ночлег, философ долго не мог заснуть, но уста-
лость одолела, и он проспал до обеда. Когда он проснулся, все ночное со-
бытие казалось ему происходившим во сне. Ему дали для подкрепления сил
кварту горелки. За обедом он скоро развязался, присовокупил кое к чему
замечания и съел почти один довольно старого поросенка; но, однако же, о
своем событии в церкви он не решался говорить по какому-то безотчетному
для него самого чувству и на вопросы любопытных отвечал: "Да, были вся-
кие чудеса". Философ был одним из числа тех людей, которых если накор-
мят, то у них пробуждается необыкновенная филантропия. Он, лежа с своей
трубкой в зубах, глядел на всех необыкновенно сладкими глазами и беспре-
рывно поплевывал в сторону.
После обеда философ был совершенно в духе. Он успел обходить все се-
ление, перезнакомиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали; од-
на смазливая молодка хватила его порядочно лопатой по спине, когда он
вздумал было пощупать и полюбопытствовать, из какой материи у нее была
сорочка и плахта. Но чем более время близилось к вечеру, тем задумчивее
становился философ. За час до ужина вся почти дворня собиралась играть в
кашу или в крагли - род кеглей, где вместо шаров употребляются длинные
палки, и выигравший имел право проезжаться на другом верхом. Эта игра
становилась очень интересною для зрителей: часто погонщик, широкий, как
блин, влезал верхом на свиного пастуха, тщедушного, низенького, всего
состоявшего из морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и
Дорош, вскочивши на нее, всегда говорил: "Экой здоровый бык!" У порога
кухни сидели те, которые были посолиднее. Они глядели чрезвычайно
сурьезно, куря люльки, даже и тогда, когда молодежь от души смеялась ка-
кому-нибудь острому слову погонщика или Спирида. Хома напрасно старался
вмешаться в эту игру: какая-то темная мысль, как гвоздь, сидела в его
голове. За вечерей сколько ни старался он развеселить себя, но страх за-
горался в нем вместе с тьмою, распростиравшеюся по небу.
- А ну, пора нам, пан бурсак! - сказал ему знакомый седой козак, по-
дымаясь с места вместе с Дорошем. - Пойдем на работу.
Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили
его одного и заперли за ним дверь. Как только он остался один, робость
начала внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные образа,
блестящие рамы и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и
неподвижности среди церкви.
- Что же, - произнес он, - теперь ведь мне не в диковинку это диво.
Оно с первого разу только страшно. Да! оно только с первого разу немного
страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно.
Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес нес-
колько заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги
своих глаз и не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал он и
начинал несколько уставать и покашливать. Он вынул из кармена рожок и,
прежде нежели поднес табак к носу, робко повел глазами на гроб. Сердце
его захолонуло.
Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые, по-
зеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по
всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои молитвы
и заклятья и слышал, как труп опять ударил зубами и замахал руками, же-
лая схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом,
Пришедши на отдаленный ночлег, философ долго не мог заснуть, но уста-
лость одолела, и он проспал до обеда. Когда он проснулся, все ночное со-
бытие казалось ему происходившим во сне. Ему дали для подкрепления сил
кварту горелки. За обедом он скоро развязался, присовокупил кое к чему
замечания и съел почти один довольно старого поросенка; но, однако же, о
своем событии в церкви он не решался говорить по какому-то безотчетному
для него самого чувству и на вопросы любопытных отвечал: "Да, были вся-
кие чудеса". Философ был одним из числа тех людей, которых если накор-
мят, то у них пробуждается необыкновенная филантропия. Он, лежа с своей
трубкой в зубах, глядел на всех необыкновенно сладкими глазами и беспре-
рывно поплевывал в сторону.
После обеда философ был совершенно в духе. Он успел обходить все се-
ление, перезнакомиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали; од-
на смазливая молодка хватила его порядочно лопатой по спине, когда он
вздумал было пощупать и полюбопытствовать, из какой материи у нее была
сорочка и плахта. Но чем более время близилось к вечеру, тем задумчивее
становился философ. За час до ужина вся почти дворня собиралась играть в
кашу или в крагли - род кеглей, где вместо шаров употребляются длинные
палки, и выигравший имел право проезжаться на другом верхом. Эта игра
становилась очень интересною для зрителей: часто погонщик, широкий, как
блин, влезал верхом на свиного пастуха, тщедушного, низенького, всего
состоявшего из морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и
Дорош, вскочивши на нее, всегда говорил: "Экой здоровый бык!" У порога
кухни сидели те, которые были посолиднее. Они глядели чрезвычайно
сурьезно, куря люльки, даже и тогда, когда молодежь от души смеялась ка-
кому-нибудь острому слову погонщика или Спирида. Хома напрасно старался
вмешаться в эту игру: какая-то темная мысль, как гвоздь, сидела в его
голове. За вечерей сколько ни старался он развеселить себя, но страх за-
горался в нем вместе с тьмою, распростиравшеюся по небу.
- А ну, пора нам, пан бурсак! - сказал ему знакомый седой козак, по-
дымаясь с места вместе с Дорошем. - Пойдем на работу.
Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили
его одного и заперли за ним дверь. Как только он остался один, робость
начала внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные образа,
блестящие рамы и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и
неподвижности среди церкви.
- Что же, - произнес он, - теперь ведь мне не в диковинку это диво.
Оно с первого разу только страшно. Да! оно только с первого разу немного
страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно.
Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнес нес-
колько заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги
своих глаз и не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал он и
начинал несколько уставать и покашливать. Он вынул из кармена рожок и,
прежде нежели поднес табак к носу, робко повел глазами на гроб. Сердце
его захолонуло.
Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые, по-
зеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по
всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои молитвы
и заклятья и слышал, как труп опять ударил зубами и замахал руками, же-
лая схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом,