ьма в виде скирды сена приехала к самым дверям хаты; у
другого украла шапку или трубку; у многих девок на селе отрезала косу; у
других выпила по нескольку ведер крови.
Наконец вся компания опомнилась и увидела, что заболталась уже черес-
чур, потому что уже на дворе была совершенная ночь. Все начали разбро-
диться по ночлегам, находившимся или на кухне, или в сараях, или среди
двора.
- А ну, пан Хома! теперь и нам пора идти к покойнице, - сказал седой
козак, обратившись к философу, и все четверо, в том числе Спирид и До-
рош, отправились в церковь, стегая кнутами собак, которых на улице было
великое множество и которые со злости грызли их палки.
Философ, несмотря на то что успел подкрепить себя доброю кружкою го-
релки, чувствовал втайне подступавшую робость по мере того, как они
приближались к освещенной церкви. Рассказы и странные истории, слышанные
им, помогали еще более действовать его воображению. Мрак под тыном и де-
ревьями начинал редеть; место становилось обнаженнее. Они вступили нако-
нец за ветхую церковную ограду в небольшой дворик, за которым не было ни
деревца и открывалось одно пустое поле да поглощенные ночным мраком лу-
га. Три козака взошли вместе с Хомою по крутой лестнице на крыльцо и
вступили в церковь. Здесь они оставили философа, пожелав ему благополуч-
но отправить свою обязанность, и заперли за ним дверь, по приказанию па-
на.
Философ остался один. Сначала он зевнул, потом потянулся, потом фук-
нул в обе руки и наконец уже обсмотрелся. Посредине стоял черный гроб.
Свечи теплились пред темными образами. Свет от них освещал только ико-
ностас и слегка середину церкви. Отдаленные углы притвора были закутаны
мраком. Высокий старинный иконостас уже показывал глубокую ветхость;
сквозная резьба его, покрытая золотом, еще блестела одними только искра-
ми. Позолота в одном месте опала, в другом вовсе почернела; лики святых,
совершенно потемневшие, глядели как-то мрачно. Философ еще раз обсмот-
релся.
- Что ж, - сказал он, - чего тут бояться? Человек прийти сюда не мо-
жет, а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие,
что как прочитаю, то они меня и пальцем не тронут. Ничего!- повторил он,
махнув рукою, - будем читать!
Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей.
"Это хорошо, - подумал философ, - нужно осветить всю церковь так,
чтобы видно было, как днем. Эх, жаль, что во храме божием не можно
люльки выкурить!"
И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем карнизам, налоям и
образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась светом.
Вверху только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели
угрюмей из старинных резных рам, кое-где сверкавших позолотой. Он подо-
шел ко гробу, с робостию посмотрел в лицо умершей и не мог не зажмурить,
несколько вздрогнувши, своих глаз.
Такая страшная, сверкающая красота!
Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по стран-
ному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во
время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и потом, ощутив-
ши тот же трепет, взглянул еще раз. В самом деле, резкая красота усопшей
казалась страшною. Может быть, даже она не поразила бы таким паническим
ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах ничего не бы-
ло тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось, как
будто бы она глядит на него закр
другого украла шапку или трубку; у многих девок на селе отрезала косу; у
других выпила по нескольку ведер крови.
Наконец вся компания опомнилась и увидела, что заболталась уже черес-
чур, потому что уже на дворе была совершенная ночь. Все начали разбро-
диться по ночлегам, находившимся или на кухне, или в сараях, или среди
двора.
- А ну, пан Хома! теперь и нам пора идти к покойнице, - сказал седой
козак, обратившись к философу, и все четверо, в том числе Спирид и До-
рош, отправились в церковь, стегая кнутами собак, которых на улице было
великое множество и которые со злости грызли их палки.
Философ, несмотря на то что успел подкрепить себя доброю кружкою го-
релки, чувствовал втайне подступавшую робость по мере того, как они
приближались к освещенной церкви. Рассказы и странные истории, слышанные
им, помогали еще более действовать его воображению. Мрак под тыном и де-
ревьями начинал редеть; место становилось обнаженнее. Они вступили нако-
нец за ветхую церковную ограду в небольшой дворик, за которым не было ни
деревца и открывалось одно пустое поле да поглощенные ночным мраком лу-
га. Три козака взошли вместе с Хомою по крутой лестнице на крыльцо и
вступили в церковь. Здесь они оставили философа, пожелав ему благополуч-
но отправить свою обязанность, и заперли за ним дверь, по приказанию па-
на.
Философ остался один. Сначала он зевнул, потом потянулся, потом фук-
нул в обе руки и наконец уже обсмотрелся. Посредине стоял черный гроб.
Свечи теплились пред темными образами. Свет от них освещал только ико-
ностас и слегка середину церкви. Отдаленные углы притвора были закутаны
мраком. Высокий старинный иконостас уже показывал глубокую ветхость;
сквозная резьба его, покрытая золотом, еще блестела одними только искра-
ми. Позолота в одном месте опала, в другом вовсе почернела; лики святых,
совершенно потемневшие, глядели как-то мрачно. Философ еще раз обсмот-
релся.
- Что ж, - сказал он, - чего тут бояться? Человек прийти сюда не мо-
жет, а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие,
что как прочитаю, то они меня и пальцем не тронут. Ничего!- повторил он,
махнув рукою, - будем читать!
Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей.
"Это хорошо, - подумал философ, - нужно осветить всю церковь так,
чтобы видно было, как днем. Эх, жаль, что во храме божием не можно
люльки выкурить!"
И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем карнизам, налоям и
образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась светом.
Вверху только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели
угрюмей из старинных резных рам, кое-где сверкавших позолотой. Он подо-
шел ко гробу, с робостию посмотрел в лицо умершей и не мог не зажмурить,
несколько вздрогнувши, своих глаз.
Такая страшная, сверкающая красота!
Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по стран-
ному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во
время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и потом, ощутив-
ши тот же трепет, взглянул еще раз. В самом деле, резкая красота усопшей
казалась страшною. Может быть, даже она не поразила бы таким паническим
ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах ничего не бы-
ло тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось, как
будто бы она глядит на него закр