казал Дорош.
- Как только панночка, бывало, взглянет на него, то и повода из рук
пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что делает. Один
раз панночка пришла на конюшню, где он чистил коня. Дай говорит, Микит-
ка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что
не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку,
и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так и
ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за
нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда они езди-
ли, он ничего не мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры
иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его
лежала только куча золы да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам со-
бою. А такой был псарь, какого на всем свете не можно найти.
Когда Спирид окончил рассказ свой, со всех сторон пошли толки о дос-
тоинствах бывшего псаря.
- А про Шепчиху ты не слышал? - сказал Дорош, обращаясь к Хоме.
- Нет.
- Эге-ге-ге! Так у вас, в бурсе, видно, не слишком большому разуму
учат. Ну, слушай! У нас есть на селе козак Шептун. Хороший козак! Он лю-
бит иногда украсть и соврать без всякой нужды, но... хороший козак. Его
хата не так далеко отсюда. В такую самую пору, как мы теперь сели вече-
рять, Шептун с жинкою, окончивши вечерю, легли спать, а так как время
было хорошее, то Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на лавке; или
нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе...
- И не на лавке, а на полу легла Шепчиха, - подхватила баба, стоя у
порога и подперши рукою щеку.
Дорош поглядел на нее, потом поглядел вниз, потом опять на нее и,
немного помолчав, сказал:
- Когда скину с тебя при всех исподницу, то нехорошо будет.
Это предостережение имело свое действие. Старуха замолчала и уже ни
разу не перебила речи.
Дорош продолжал:
- А в люльке, висевшей среди хаты, лежало годовое дитя - не знаю, му-
жеского или женского пола. Шепчиха лежала, а потом слышит, что за дверью
скребется собака и воет так, хоть из хаты беги. Она испугалась; ибо бабы
такой глупый народ, что высунь ей под вечер из-за дверей язык, то и душа
войдет в пятки. Однако ж думает, дай-ка я ударю по морде проклятую соба-
ку, авось-либо перестанет выть, - и, взявши кочергу, вышла отворить
дверь. Не успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног ее
и прямо к детской люльке. Шепчиха видит, что это уже не собака, а пан-
ночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала,
- это бы еще ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся си-
няя, а глаза горели, как уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и
начала пить из него кровь. Шепчиха только закричала: "Ох, лишечко!" - да
из хаты. Только видит, что в сенях двери заперты. Она на чердак; сидит и
дрожит, глупая баба, а потом видит, что панночка к ней идет и на чердак;
кинулась на нее и начала глупую бабу кусать. Уже Шептун поутру вытащил
оттуда свою жинку, всю искусанную и посиневшую. А на другой день и умер-
ла глупая баба. Так вот какие устройства и обольщения бывают! Оно хоть и
панского помету, да все когда ведьма, то ведьма.
После такого рассказа Дорош самодовольно оглянулся и засунул палец в
свою трубку, приготовляя ее к набивке табаком. Материя о ведьме сдела-
лась неисчерпаемою. Каждый, в свою очередь, спешил что-нибудь расска-
зать. К тому вед
- Как только панночка, бывало, взглянет на него, то и повода из рук
пускает, Разбоя зовет Бровком, спотыкается и невесть что делает. Один
раз панночка пришла на конюшню, где он чистил коня. Дай говорит, Микит-
ка, я положу на тебя свою ножку. А он, дурень, и рад тому: говорит, что
не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку,
и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так и
ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за
нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по всему полю, и куда они езди-
ли, он ничего не мог сказать; только воротился едва живой, и с той поры
иссохнул весь, как щепка; и когда раз пришли на конюшню, то вместо его
лежала только куча золы да пустое ведро: сгорел совсем; сгорел сам со-
бою. А такой был псарь, какого на всем свете не можно найти.
Когда Спирид окончил рассказ свой, со всех сторон пошли толки о дос-
тоинствах бывшего псаря.
- А про Шепчиху ты не слышал? - сказал Дорош, обращаясь к Хоме.
- Нет.
- Эге-ге-ге! Так у вас, в бурсе, видно, не слишком большому разуму
учат. Ну, слушай! У нас есть на селе козак Шептун. Хороший козак! Он лю-
бит иногда украсть и соврать без всякой нужды, но... хороший козак. Его
хата не так далеко отсюда. В такую самую пору, как мы теперь сели вече-
рять, Шептун с жинкою, окончивши вечерю, легли спать, а так как время
было хорошее, то Шепчиха легла на дворе, а Шептун в хате на лавке; или
нет: Шепчиха в хате на лавке, а Шептун на дворе...
- И не на лавке, а на полу легла Шепчиха, - подхватила баба, стоя у
порога и подперши рукою щеку.
Дорош поглядел на нее, потом поглядел вниз, потом опять на нее и,
немного помолчав, сказал:
- Когда скину с тебя при всех исподницу, то нехорошо будет.
Это предостережение имело свое действие. Старуха замолчала и уже ни
разу не перебила речи.
Дорош продолжал:
- А в люльке, висевшей среди хаты, лежало годовое дитя - не знаю, му-
жеского или женского пола. Шепчиха лежала, а потом слышит, что за дверью
скребется собака и воет так, хоть из хаты беги. Она испугалась; ибо бабы
такой глупый народ, что высунь ей под вечер из-за дверей язык, то и душа
войдет в пятки. Однако ж думает, дай-ка я ударю по морде проклятую соба-
ку, авось-либо перестанет выть, - и, взявши кочергу, вышла отворить
дверь. Не успела она немного отворить, как собака кинулась промеж ног ее
и прямо к детской люльке. Шепчиха видит, что это уже не собака, а пан-
ночка. Да притом пускай бы уже панночка в таком виде, как она ее знала,
- это бы еще ничего; но вот вещь и обстоятельство: что она была вся си-
няя, а глаза горели, как уголь. Она схватила дитя, прокусила ему горло и
начала пить из него кровь. Шепчиха только закричала: "Ох, лишечко!" - да
из хаты. Только видит, что в сенях двери заперты. Она на чердак; сидит и
дрожит, глупая баба, а потом видит, что панночка к ней идет и на чердак;
кинулась на нее и начала глупую бабу кусать. Уже Шептун поутру вытащил
оттуда свою жинку, всю искусанную и посиневшую. А на другой день и умер-
ла глупая баба. Так вот какие устройства и обольщения бывают! Оно хоть и
панского помету, да все когда ведьма, то ведьма.
После такого рассказа Дорош самодовольно оглянулся и засунул палец в
свою трубку, приготовляя ее к набивке табаком. Материя о ведьме сдела-
лась неисчерпаемою. Каждый, в свою очередь, спешил что-нибудь расска-
зать. К тому вед