увидел он, что труп
не там ловил его, где стоял он, и, как видно, не мог видеть его. Глухо
стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова;
хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они,
того не мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ
в страхе понял, что она творила заклинания.
Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества
летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стекла церковных окон и в
железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная
сила громила в двери и хотела вломиться. Сильно у него билось во все
время сердце; зажмурив глаза, всё читал он заклятья и молитвы. Наконец
вдруг что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха. Изнурен-
ный философ остановился и отдохнул духом.
Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он оперся спиною в
стену и, выпучив глаза, глядел неподвижно на толкавших его козаков. Его
почти вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на панс-
кий двор, он встряхнулся и велел себе подать кварту горелки. Выпивши ее,
он пригладил на голове своей волосы и сказал:
- Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются - н
у... - При этом философ махнул рукою.
Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова.
Даже небольшой мальчишка, которого вся дворня почитала вправе уполномо-
чивать вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или
таскать воду, даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот.
В это время проходила мимо еще не совсем пожилая бабенка в плотно об-
тянутой запаске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан, помощница ста-
рой кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь приш-
пилить к своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бу-
мажку, если не было чего-нибудь другого.
- Здравствуй, Хома! - сказала она, увидев философа. - Ай-ай-ай! что
это с тобою? - вскричала она, всплеснув руками.
- Как что, глупая баба?
- Ах, боже мой! Да ты весь поседел!
- Эге-ге! Да она правду говорит! - произнес Спирид, всматриваясь в
него пристально. - Ты точно поседел, как наш старый Явтух.
Философ, услышавши это, побежал опрометью в кухню, где он заметил
прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зеркала, пе-
ред которым были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда из наги-
док, показывавшие назначение его для туалета щеголеватой кокетки. Он с
ужасом увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела.
Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.
- Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню.
что больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.
В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.
Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадеж-
ная печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в нем и
доныне. Щеки его опали только гораздо более прежнего. Заметно было, что
он очень мало употреблял пищи или, может быть, даже вовсе не касался ее.
Необыкновенная бледность придавала ему какую-то каменную неподвижность.
- Здравствуй, небоже, - произнес он, увидев Хому, остановившегося с
шапкою в руках у дверей. - Что, как идет у тебя? Все благополучно?
- Благополучно-то благополучно. Такая чертовщина водится, что прямо
бери шапку, да и улепетывай, куда ноги
не там ловил его, где стоял он, и, как видно, не мог видеть его. Глухо
стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова;
хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они,
того не мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ
в страхе понял, что она творила заклинания.
Ветер пошел по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества
летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стекла церковных окон и в
железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу и как несметная
сила громила в двери и хотела вломиться. Сильно у него билось во все
время сердце; зажмурив глаза, всё читал он заклятья и молитвы. Наконец
вдруг что-то засвистало вдали: это был отдаленный крик петуха. Изнурен-
ный философ остановился и отдохнул духом.
Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он оперся спиною в
стену и, выпучив глаза, глядел неподвижно на толкавших его козаков. Его
почти вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на панс-
кий двор, он встряхнулся и велел себе подать кварту горелки. Выпивши ее,
он пригладил на голове своей волосы и сказал:
- Много на свете всякой дряни водится! А страхи такие случаются - н
у... - При этом философ махнул рукою.
Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова.
Даже небольшой мальчишка, которого вся дворня почитала вправе уполномо-
чивать вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или
таскать воду, даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот.
В это время проходила мимо еще не совсем пожилая бабенка в плотно об-
тянутой запаске, выказывавшей ее круглый и крепкий стан, помощница ста-
рой кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь приш-
пилить к своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бу-
мажку, если не было чего-нибудь другого.
- Здравствуй, Хома! - сказала она, увидев философа. - Ай-ай-ай! что
это с тобою? - вскричала она, всплеснув руками.
- Как что, глупая баба?
- Ах, боже мой! Да ты весь поседел!
- Эге-ге! Да она правду говорит! - произнес Спирид, всматриваясь в
него пристально. - Ты точно поседел, как наш старый Явтух.
Философ, услышавши это, побежал опрометью в кухню, где он заметил
прилепленный к стене, обпачканный мухами треугольный кусок зеркала, пе-
ред которым были натыканы незабудки, барвинки и даже гирлянда из наги-
док, показывавшие назначение его для туалета щеголеватой кокетки. Он с
ужасом увидел истину их слов: половина волос его, точно, побелела.
Повесил голову Хома Брут и предался размышлению.
- Пойду к пану, - сказал он наконец, - расскажу ему все и объясню.
что больше не хочу читать. Пусть отправляет меня сей же час в Киев.
В таких мыслях направил он путь свой к крыльцу панского дома.
Сотник сидел почти неподвижен в своей светлице; та же самая безнадеж-
ная печаль, какую он встретил прежде на его лице, сохранялась в нем и
доныне. Щеки его опали только гораздо более прежнего. Заметно было, что
он очень мало употреблял пищи или, может быть, даже вовсе не касался ее.
Необыкновенная бледность придавала ему какую-то каменную неподвижность.
- Здравствуй, небоже, - произнес он, увидев Хому, остановившегося с
шапкою в руках у дверей. - Что, как идет у тебя? Все благополучно?
- Благополучно-то благополучно. Такая чертовщина водится, что прямо
бери шапку, да и улепетывай, куда ноги