несут.
- Как так?
- Да ваша, пан, дочка... По здравому рассуждению, она, конечно, есть
панского роду; в том никто не станет прекословить, только не во гнев
будь сказано, успокой бог ее душу...
- Что же дочка?
- Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание
не учитывается.
- Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она заботилась, голубонька
моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.
- Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу!
- Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник. - Те-
бе одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу
тебя.
- Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан, а я не буду
читать! - произнес Хома решительно.
- Слушай, философ! - сказал сотник, и голос его сделался крепок и
грозен, - я не люблю этих выдумок. Ты можешь это делать в вашей бурсе. А
у меня не так: я уже как отдеру, так не то что ректор. Знаешь ли ты, что
такое хорошие кожаные канчуки?
- Как не знать! - сказал философ, понизив голос. - Всякому известно,
что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь нестерпимая.
- Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! - сказал
сотник грозно, подымаясь на ноги, и лицо его приняло повелительное и
свирепое выражение, обнаружившее весь необузданный его характер, усып-
ленный только на время горестью. - У меня прежде выпарят, потом вспрыс-
нут горелкою, а после опять. Ступай, ступай! исправляй свое дело! Не
исправишь - не встанешь; а исправишь - тысяча червонных!
"Ого-го! да это хват! - подумал философ, выходя. - С этим нечего шу-
тить. Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими собака-
ми не угонишься за мною".
И Хома положил непременно бежать. Он выжидал только послеобеденного
часу, когда вся дворня имела обыкновение забираться в сено под сараями
и, открывши рот, испускать такой храп и свист, что панское подворье де-
лалось похожим на фабрику. Это время наконец настало. Даже и Явтух заж-
мурил глаза, растянувшись перед солнцем. Философ со страхом и дрожью
отправился потихоньку в панский сад, откуда, ему казалось, удобнее и не-
заметнее было бежать в поле. Этот сад, по обыкновению, был страшно запу-
щен и, стало быть, чрезвычайно способствовал всякому тайному предприя-
тию. Выключая только одной дорожки, протоптанной по хозяйственной надоб-
ности, все прочее было скрыто густо разросшимися вишнями, бузиною, лопу-
хом, просунувшим на самый верх свои высокие стебли с цепкими розовыми
шишками. Хмель покрывал, как будто сетью, вершину всего этого пестрого
собрания дерев и кустарников и составлял над ними крышу, напялившуюся на
плетень и спадавшую с него вьющимися змеями вместе с дикими полевыми ко-
локольчиками. За плетнем, служившим границею сада, шел целый лес
бурьяна, в который, казалось, никто не любопытствовал заглядывать, и ко-
са разлетелась бы вдребезги, если бы захотела коснуться лезвеем своим
одеревеневших толстых стеблей его.
Когда философ хотел перешагнуть плетень, зубы его стучали и сердце
так сильно билось, что он сам испугался. Пола его длинной хламиды, каза-
лось, прилипала к земле, как будто ее кто приколотил гвоздем. Когда он
переступал плетень, ему казалось, с оглушительным свистом трещал в уши
какой-то голос: "Куда, куда?" Философ юркнул в бурьян и пустился бежать,
беспрестанно оступаясь о старые корни и давя ногами своими
- Как так?
- Да ваша, пан, дочка... По здравому рассуждению, она, конечно, есть
панского роду; в том никто не станет прекословить, только не во гнев
будь сказано, успокой бог ее душу...
- Что же дочка?
- Припустила к себе сатану. Такие страхи задает, что никакое Писание
не учитывается.
- Читай, читай! Она недаром призвала тебя. Она заботилась, голубонька
моя, о душе своей и хотела молитвами изгнать всякое дурное помышление.
- Власть ваша, пан: ей-богу, невмоготу!
- Читай, читай! - продолжал тем же увещательным голосом сотник. - Те-
бе одна ночь теперь осталась. Ты сделаешь христианское дело, и я награжу
тебя.
- Да какие бы ни были награды... Как ты себе хочь, пан, а я не буду
читать! - произнес Хома решительно.
- Слушай, философ! - сказал сотник, и голос его сделался крепок и
грозен, - я не люблю этих выдумок. Ты можешь это делать в вашей бурсе. А
у меня не так: я уже как отдеру, так не то что ректор. Знаешь ли ты, что
такое хорошие кожаные канчуки?
- Как не знать! - сказал философ, понизив голос. - Всякому известно,
что такое кожаные канчуки: при большом количестве вещь нестерпимая.
- Да. Только ты не знаешь еще, как хлопцы мои умеют парить! - сказал
сотник грозно, подымаясь на ноги, и лицо его приняло повелительное и
свирепое выражение, обнаружившее весь необузданный его характер, усып-
ленный только на время горестью. - У меня прежде выпарят, потом вспрыс-
нут горелкою, а после опять. Ступай, ступай! исправляй свое дело! Не
исправишь - не встанешь; а исправишь - тысяча червонных!
"Ого-го! да это хват! - подумал философ, выходя. - С этим нечего шу-
тить. Стой, стой, приятель: я так навострю лыжи, что ты с своими собака-
ми не угонишься за мною".
И Хома положил непременно бежать. Он выжидал только послеобеденного
часу, когда вся дворня имела обыкновение забираться в сено под сараями
и, открывши рот, испускать такой храп и свист, что панское подворье де-
лалось похожим на фабрику. Это время наконец настало. Даже и Явтух заж-
мурил глаза, растянувшись перед солнцем. Философ со страхом и дрожью
отправился потихоньку в панский сад, откуда, ему казалось, удобнее и не-
заметнее было бежать в поле. Этот сад, по обыкновению, был страшно запу-
щен и, стало быть, чрезвычайно способствовал всякому тайному предприя-
тию. Выключая только одной дорожки, протоптанной по хозяйственной надоб-
ности, все прочее было скрыто густо разросшимися вишнями, бузиною, лопу-
хом, просунувшим на самый верх свои высокие стебли с цепкими розовыми
шишками. Хмель покрывал, как будто сетью, вершину всего этого пестрого
собрания дерев и кустарников и составлял над ними крышу, напялившуюся на
плетень и спадавшую с него вьющимися змеями вместе с дикими полевыми ко-
локольчиками. За плетнем, служившим границею сада, шел целый лес
бурьяна, в который, казалось, никто не любопытствовал заглядывать, и ко-
са разлетелась бы вдребезги, если бы захотела коснуться лезвеем своим
одеревеневших толстых стеблей его.
Когда философ хотел перешагнуть плетень, зубы его стучали и сердце
так сильно билось, что он сам испугался. Пола его длинной хламиды, каза-
лось, прилипала к земле, как будто ее кто приколотил гвоздем. Когда он
переступал плетень, ему казалось, с оглушительным свистом трещал в уши
какой-то голос: "Куда, куда?" Философ юркнул в бурьян и пустился бежать,
беспрестанно оступаясь о старые корни и давя ногами своими