о его сердце, и никак не мог
он истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело. Он уже
не хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю дорогу о
таком непонятном происшествии.
Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам,
или на кондиции, или просто без всяких кондиций, потому что по хуторам
малороссийским можно есть галушки, сыр, сметану и вареники величиною в
шляпу, не заплатив гроша денег. Большая разъехавшаяся хата, в которой
помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во
всех углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал
ни куска сала или, по крайней мере, старого книша, что, по обыкновению,
запрятываемо было бурсаками.
Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он про-
шел, посвистывая, раза три по рынку, перемигнулся на самом конце с ка-
кою-то молодою вдовою в желтом очипке, продававшею ленты, ружейную дробь
и колеса, - и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курице
ю... и, словом, перечесть нельзя, что у него было за столом, накрытым в
маленьком глиняном домике среди вишневого садика. Того же самого вечера
видели философа в корчме: он лежал на лавке, покуривая, по обыкновению
своему, люльку, и при всех бросил жиду-корчмарю ползолотой. Перед ним
стояла кружка. Он глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-до-
вольными глазами и вовсе уже не думал о своем необыкновенном происшест-
вии.
Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших
сотников, которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева, возв-
ратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы добресть
до отцовского дома, находится при смерти и перед смертным часом изъявила
желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после
смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ
узнал от самого ректора, который нарочно призывал его в свою комнату и
объявил, чтобы он без всякого отлагательства спешил в дорогу, что имени-
тый сотник прислал за ним нарочно людей и возок.
Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству, которого он сам
не мог растолковать себе. Темное предчувствие говорило ему, что ждет его
что-то недоброе. Сам не зная почему, объявил он напрямик, что не поедет.
- Послушай, domine Хома! - сказал ректор (он в некоторых случаях
объяснялся очень вежливо с своими подчиненными), - тебя никакой черт и
не спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь. Я тебе скажу
только то, что если ты еще будешь показывать свою рысь да мудрствовать,
то прикажу тебя по спине и по прочему так отстегать молодым березняком,
что и в баню не нужно будет ходить.
Философ, почесывая слегка за умом, вышел, не говоря ни слова, распо-
лагая при первом удобном случае возложить надежду на свои ноги. В раз-
думье сходил он с крутой лестницы, приводившей на двор, обсаженный топо-
лями, и на минуту остановился, услышавши довольно явственно голос ректо-
ра, дававшего приказания своему ключнику и еще кому-то, вероятно, одному
из посланных за ним от сотника.
- Благодари пана за крупу и яйца, - говорил ректор, - и скажи, что
как только будут готовы те книги о которых он пишет, то я тотчас пришлю.
Я отдал их уже переписывать писцу. Да не забудь, мой голубе, прибавить
пану, что на хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба, и особенно
осетрина, то при случае
он истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело. Он уже
не хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю дорогу о
таком непонятном происшествии.
Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам,
или на кондиции, или просто без всяких кондиций, потому что по хуторам
малороссийским можно есть галушки, сыр, сметану и вареники величиною в
шляпу, не заплатив гроша денег. Большая разъехавшаяся хата, в которой
помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во
всех углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал
ни куска сала или, по крайней мере, старого книша, что, по обыкновению,
запрятываемо было бурсаками.
Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он про-
шел, посвистывая, раза три по рынку, перемигнулся на самом конце с ка-
кою-то молодою вдовою в желтом очипке, продававшею ленты, ружейную дробь
и колеса, - и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курице
ю... и, словом, перечесть нельзя, что у него было за столом, накрытым в
маленьком глиняном домике среди вишневого садика. Того же самого вечера
видели философа в корчме: он лежал на лавке, покуривая, по обыкновению
своему, люльку, и при всех бросил жиду-корчмарю ползолотой. Перед ним
стояла кружка. Он глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-до-
вольными глазами и вовсе уже не думал о своем необыкновенном происшест-
вии.
Между тем распространились везде слухи, что дочь одного из богатейших
сотников, которого хутор находился в пятидесяти верстах от Киева, возв-
ратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы добресть
до отцовского дома, находится при смерти и перед смертным часом изъявила
желание, чтобы отходную по ней и молитвы в продолжение трех дней после
смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ
узнал от самого ректора, который нарочно призывал его в свою комнату и
объявил, чтобы он без всякого отлагательства спешил в дорогу, что имени-
тый сотник прислал за ним нарочно людей и возок.
Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству, которого он сам
не мог растолковать себе. Темное предчувствие говорило ему, что ждет его
что-то недоброе. Сам не зная почему, объявил он напрямик, что не поедет.
- Послушай, domine Хома! - сказал ректор (он в некоторых случаях
объяснялся очень вежливо с своими подчиненными), - тебя никакой черт и
не спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь. Я тебе скажу
только то, что если ты еще будешь показывать свою рысь да мудрствовать,
то прикажу тебя по спине и по прочему так отстегать молодым березняком,
что и в баню не нужно будет ходить.
Философ, почесывая слегка за умом, вышел, не говоря ни слова, распо-
лагая при первом удобном случае возложить надежду на свои ноги. В раз-
думье сходил он с крутой лестницы, приводившей на двор, обсаженный топо-
лями, и на минуту остановился, услышавши довольно явственно голос ректо-
ра, дававшего приказания своему ключнику и еще кому-то, вероятно, одному
из посланных за ним от сотника.
- Благодари пана за крупу и яйца, - говорил ректор, - и скажи, что
как только будут готовы те книги о которых он пишет, то я тотчас пришлю.
Я отдал их уже переписывать писцу. Да не забудь, мой голубе, прибавить
пану, что на хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба, и особенно
осетрина, то при случае