оф, - расплатились бы
завтра как следует - чистоганом. Да, - продолжал он тихо, - черта с два
получишь ты что-нибудь!
- Ступайте, ступайте! и будьте довольны тем, что дают вам. Вот черт
принес какие нежных паничей!
Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов. Но вдруг нос
его почувствовал запах сушеной рыбы. Он глянул на шаровары богослова,
шедшего с ним рядом, и увидел, что из кармана его торчал преогромный ры-
бий хвост: богослов уже успел подтибрить с воза целого карася. И так как
он это производил не из какой-нибудь корысти, но единственно по привыч-
ке, и, позабывши совершенно о своем карасе, уже разглядывал, что бы та-
кое стянуть другое, не имея намерения пропустить даже изломанного коле-
са, - то философ Хома запустил руку в его карман, как в свой собствен-
ный, и вытащил карася.
Старуха разместила бурсаков: ритора положила в хате, богослова запер-
ла в пустую комору, философу отвела тоже пустой овечий хлев.
Философ, оставшись один, в одну минуту съел карася, осмотрел плетеные
стены хлева, толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого хлева любо-
пытную свинью и поворотился на другой бок, чтобы заснуть мертвецки.
Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла в хлев.
- А что, бабуся, чего тебе нужно? - сказал философ.
Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками.
"Эге-гм! - подумал философ. - Только нет, голубушка! устарела". Он
отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять подошла к
нему.
- Слушай, бабуся! - сказал философ, - теперь пост; а я такой человек,
что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться.
Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.
Философу сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее
сверкнули каким-то необыкновенным блеском.
- Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе с богом! - закричал он.
Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками. Он вскочил на
ноги, с намерением бежать, но старуха стала в дверях и вперила на него
сверкающие глаза и снова начала подходить к нему.
Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что ру-
ки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел,
что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на гу-
бах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха по-
дошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою
кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая,
как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быст-
ро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за ко-
лени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подыма-
лись против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда
уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне
потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе:
"Эге,да это ведьма".
Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние,
как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга,
небо, долины - все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер
хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влаж-
но-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на
отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непо-
нятным всадником на спине. Он чу
завтра как следует - чистоганом. Да, - продолжал он тихо, - черта с два
получишь ты что-нибудь!
- Ступайте, ступайте! и будьте довольны тем, что дают вам. Вот черт
принес какие нежных паничей!
Философ Хома пришел в совершенное уныние от таких слов. Но вдруг нос
его почувствовал запах сушеной рыбы. Он глянул на шаровары богослова,
шедшего с ним рядом, и увидел, что из кармана его торчал преогромный ры-
бий хвост: богослов уже успел подтибрить с воза целого карася. И так как
он это производил не из какой-нибудь корысти, но единственно по привыч-
ке, и, позабывши совершенно о своем карасе, уже разглядывал, что бы та-
кое стянуть другое, не имея намерения пропустить даже изломанного коле-
са, - то философ Хома запустил руку в его карман, как в свой собствен-
ный, и вытащил карася.
Старуха разместила бурсаков: ритора положила в хате, богослова запер-
ла в пустую комору, философу отвела тоже пустой овечий хлев.
Философ, оставшись один, в одну минуту съел карася, осмотрел плетеные
стены хлева, толкнул ногою в морду просунувшуюся из другого хлева любо-
пытную свинью и поворотился на другой бок, чтобы заснуть мертвецки.
Вдруг низенькая дверь отворилась, и старуха, нагнувшись, вошла в хлев.
- А что, бабуся, чего тебе нужно? - сказал философ.
Но старуха шла прямо к нему с распростертыми руками.
"Эге-гм! - подумал философ. - Только нет, голубушка! устарела". Он
отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять подошла к
нему.
- Слушай, бабуся! - сказал философ, - теперь пост; а я такой человек,
что и за тысячу золотых не захочу оскоромиться.
Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.
Философу сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее
сверкнули каким-то необыкновенным блеском.
- Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе с богом! - закричал он.
Но старуха не говорила ни слова и хватала его руками. Он вскочил на
ноги, с намерением бежать, но старуха стала в дверях и вперила на него
сверкающие глаза и снова начала подходить к нему.
Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что ру-
ки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел,
что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на гу-
бах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха по-
дошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою
кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая,
как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быст-
ро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за ко-
лени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подыма-
лись против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда
уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне
потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе:
"Эге,да это ведьма".
Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние,
как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга,
небо, долины - все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер
хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влаж-
но-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на
отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непо-
нятным всадником на спине. Он чу