скоро вся изба наполнилась лобызаниями:
"А ну, Спирид, почеломкаемся !" - "Иди сюда, Дорош, я обниму тебя!"
Один козак, бывший постарее всех других, с седыми усами, подставивши
руку под щеку, начал рыдать от души о том, что у него нет ни отца, ни
матери и что он остался одним-один на свете. Другой был большой резонер
и беспрестанно утешал его, говоря: "Не плачь, ей-богу не плачь! что ж
тут... уж бог знает как и что такое". Один, по имени Дорош, сделался
чрезвычайно любопытен и, оборотившись к философу Хоме, беспрестанно
спрашивал его:
- Я хотел бы знать, чему у вас в бурсе учат: тому ли самому, что и
дьяк читает в церкви, или чему другому?
- Не спрашивай! - говорил протяжно резонер, - пусть его там будет,
как было. Бог уж знает, как нужно; бог все знает.
- Нет, я хочу знать, - говорил Дорош, - что там написано в тех книж-
ках. Может быть, совсем другое, чем у дьяка.
- О, боже мой, боже мой! - говорил этот почтенный наставник. - И на
что такое говорить? Так уж воля божия положила. Уже что бог дал, того не
можно переменить.
- Я хочу знать все, что ни написано. Я пойду в бурсу, ей-богу, пойду!
Что ты думаешь, я не выучусь? Всему выучусь, всему!
- О, боже ж мой, боже мой!.. - говорил утешитель и спустил свою голо-
ву на стол, потому что совершенно был не в силах держать ее долее на
плечах.
Прочие козаки толковали о панах и о том, отчего на небе светит месяц.
Философ Хома, увидя такое расположение голов, решился воспользоваться
и улизнуть. Он сначала обратился к седовласому козаку, грустившему об
отце и матери:
- Что ж ты, дядько, расплакался, - сказал он, - я сам сирота! Отпус-
тите меня, ребята.. на волю! На что я вам!
- Пустим его на волю! - отозвались некоторые. - Ведь он сирота. Пусть
себе идет, куда хочет.
- О, боже ж мой, боже мой! - произнес утешитель, подняв свою голову.
- Отпустите его! Пусть идет себе!
И козаки уже хотели сами вывесть его в чистое поле, но тот, который
показал свое любопытство, остановил их, сказавши:
- Не трогайте: я хочу с ним поговорить о бурсе. Я сам пойду в бурс
у...
Впрочем, вряд ли бы этот побег мог совершиться, потому что когда фи-
лософ вздумал подняться из-за стола, то ноги его сделались как будто де-
ревянными и дверей в комнате начало представляться ему такое множество,
что вряд ли бы он отыскал настоящую.
Только ввечеру вся эта компания вспомнила, что нужно отправляться да-
лее в дорогу. Взмостившись в брику, они потянулись, погоняя лошадей и
напевая песню, которой слова и смысл вряд ли бы кто разобрал. Проколе-
сивши большую половину ночи, беспрестанно сбиваясь с дороги, выученной
наизусть, они наконец спустились с крутой горы в долину, и философ заме-
тил по сторонам тянувшийся частокол, или плетень, с низенькими деревьями
и выказывавшимися из-за них крышами. Это было большое селение, принадле-
жавшее сотнику. Уже было далеко за полночь; небеса были темны, и ма-
ленькие звездочки мелькали кое-где. Ни в одной хате не видно было огня.
Они взъехали, в сопровождении собачьего лая, на двор. С обеих сторон бы-
ли заметны крытые соломою сараи и домики. Один из них, находившийся как
раз посередине против ворот, был более других и служил, как казалось,
пребыванием сотника. Брика остановилась перед небольшим подобием сарая,
и путешественники наши отправились спать. Философ хотел, однако же, нес-
колько обсмотреть снаружи панские хоромы; но как он н
"А ну, Спирид, почеломкаемся !" - "Иди сюда, Дорош, я обниму тебя!"
Один козак, бывший постарее всех других, с седыми усами, подставивши
руку под щеку, начал рыдать от души о том, что у него нет ни отца, ни
матери и что он остался одним-один на свете. Другой был большой резонер
и беспрестанно утешал его, говоря: "Не плачь, ей-богу не плачь! что ж
тут... уж бог знает как и что такое". Один, по имени Дорош, сделался
чрезвычайно любопытен и, оборотившись к философу Хоме, беспрестанно
спрашивал его:
- Я хотел бы знать, чему у вас в бурсе учат: тому ли самому, что и
дьяк читает в церкви, или чему другому?
- Не спрашивай! - говорил протяжно резонер, - пусть его там будет,
как было. Бог уж знает, как нужно; бог все знает.
- Нет, я хочу знать, - говорил Дорош, - что там написано в тех книж-
ках. Может быть, совсем другое, чем у дьяка.
- О, боже мой, боже мой! - говорил этот почтенный наставник. - И на
что такое говорить? Так уж воля божия положила. Уже что бог дал, того не
можно переменить.
- Я хочу знать все, что ни написано. Я пойду в бурсу, ей-богу, пойду!
Что ты думаешь, я не выучусь? Всему выучусь, всему!
- О, боже ж мой, боже мой!.. - говорил утешитель и спустил свою голо-
ву на стол, потому что совершенно был не в силах держать ее долее на
плечах.
Прочие козаки толковали о панах и о том, отчего на небе светит месяц.
Философ Хома, увидя такое расположение голов, решился воспользоваться
и улизнуть. Он сначала обратился к седовласому козаку, грустившему об
отце и матери:
- Что ж ты, дядько, расплакался, - сказал он, - я сам сирота! Отпус-
тите меня, ребята.. на волю! На что я вам!
- Пустим его на волю! - отозвались некоторые. - Ведь он сирота. Пусть
себе идет, куда хочет.
- О, боже ж мой, боже мой! - произнес утешитель, подняв свою голову.
- Отпустите его! Пусть идет себе!
И козаки уже хотели сами вывесть его в чистое поле, но тот, который
показал свое любопытство, остановил их, сказавши:
- Не трогайте: я хочу с ним поговорить о бурсе. Я сам пойду в бурс
у...
Впрочем, вряд ли бы этот побег мог совершиться, потому что когда фи-
лософ вздумал подняться из-за стола, то ноги его сделались как будто де-
ревянными и дверей в комнате начало представляться ему такое множество,
что вряд ли бы он отыскал настоящую.
Только ввечеру вся эта компания вспомнила, что нужно отправляться да-
лее в дорогу. Взмостившись в брику, они потянулись, погоняя лошадей и
напевая песню, которой слова и смысл вряд ли бы кто разобрал. Проколе-
сивши большую половину ночи, беспрестанно сбиваясь с дороги, выученной
наизусть, они наконец спустились с крутой горы в долину, и философ заме-
тил по сторонам тянувшийся частокол, или плетень, с низенькими деревьями
и выказывавшимися из-за них крышами. Это было большое селение, принадле-
жавшее сотнику. Уже было далеко за полночь; небеса были темны, и ма-
ленькие звездочки мелькали кое-где. Ни в одной хате не видно было огня.
Они взъехали, в сопровождении собачьего лая, на двор. С обеих сторон бы-
ли заметны крытые соломою сараи и домики. Один из них, находившийся как
раз посередине против ворот, был более других и служил, как казалось,
пребыванием сотника. Брика остановилась перед небольшим подобием сарая,
и путешественники наши отправились спать. Философ хотел, однако же, нес-
колько обсмотреть снаружи панские хоромы; но как он н