вствовал какое-то томительное, неприят-
ное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил го-
лову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось,
росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная, как горный
ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до са-
мой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем
вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как вместо месяца светило
там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои
головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала
спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она
оборотилась к нему - и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими,
острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже бы-
ло на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось, - и вот она
опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не пок-
рытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эласти-
чески-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, об-
сыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде...
Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что?
Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в
душу какою-то нестерпимою трелью...
"Что это?" - думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю
прыть. Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое
чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное
наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у
него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможденный, растерян-
ный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал
все заклятья против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение;
чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то сла-
бее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел
в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.
"Хорошо же!" - подумал про себя философ Хома и начал почти вслух про-
износить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и
вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха мелким, дробным шагом
побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой. Земля
чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном све-
те. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в
его глазах. Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил
колотить старуху. Дикие вопли издала она; сначала были они сердиты и уг-
рожающи, потом становились слабее, приятнее, чаще, и потом уже тихо, ед-
ва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу;
и невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха? "Ох, не могу
больше!" - произнесла она в изнеможении и упала на землю.
Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели
золотые главы вдали киевских церквей. Перед ним лежала красавица, с
растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бес-
чувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала, воз-
ведя кверху очи, полные слез.
Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное
волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бе-
жать во весь дух. Дорогой билось беспокойн
ное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил го-
лову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось,
росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная, как горный
ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до са-
мой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем
вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как вместо месяца светило
там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои
головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала
спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она
оборотилась к нему - и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими,
острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже бы-
ло на поверхности и, задрожав сверкающим смехом, удалялось, - и вот она
опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не пок-
рытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эласти-
чески-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, об-
сыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде...
Видит ли он это или не видит? Наяву ли это или снится? Но там что?
Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в
душу какою-то нестерпимою трелью...
"Что это?" - думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю
прыть. Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое
чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное
наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у
него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможденный, растерян-
ный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал
все заклятья против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение;
чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то сла-
бее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел
в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.
"Хорошо же!" - подумал про себя философ Хома и начал почти вслух про-
износить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и
вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха мелким, дробным шагом
побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой. Земля
чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном све-
те. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в
его глазах. Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил
колотить старуху. Дикие вопли издала она; сначала были они сердиты и уг-
рожающи, потом становились слабее, приятнее, чаще, и потом уже тихо, ед-
ва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу;
и невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха? "Ох, не могу
больше!" - произнесла она в изнеможении и упала на землю.
Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели
золотые главы вдали киевских церквей. Перед ним лежала красавица, с
растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бес-
чувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала, воз-
ведя кверху очи, полные слез.
Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное
волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бе-
жать во весь дух. Дорогой билось беспокойн