яры, должно быть очень разумное; вынеси им сала и что-нибудь такого,
что у нас есть!" И целая миска вареников валилась в мешок. Порядочный
кус сала, несколько паляниц, а иногда и связанная курица помещались
вместе. Подкрепившись таким запасом грамматики, риторы, философы и бо-
гословы опять продолжали путь. Чем далее, однако же, шли они, тем более
уменьшалась толпа их. Все почти разбродились по домам, и оставались те,
которые имели родительские гнезда далее других.
Один раз во время подобного странствования три бурсака своротили с
большой дороги в сторону, с тем чтобы в первом попавшемся хуторе запас-
тись провиантом, потому что мешок у них давно уже был пуст. Это были:
богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець.
Богослов был рослый, плечистый мужчина и имел чрезвычайно странный
нрав: все, что ни лежало, бывало, возле него, он непременно украдет. В
другом случае характер его был чрезвычайно мрачен, и когда напивался он
пьян, то прятался в бурьяне, и семинарии стоило большого труда его сыс-
кать там.
Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень лежать и курить
люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тро-
пака. Он часто пробовал крупного гороху, но совершенно с философическим
равнодушием, - говоря, что чему быть, того не миновать.
Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить горелки и
курить люльки. Он носил только оселедец, и потому характер его в то вре-
мя еще мало развился; но, судя по большим шишкам на лбу, с которыми он
часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хоро-
ший воин. Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак
своего покровительства и употребляли в качестве депутата.
Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только
что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Богослов и философ
шли молча, куря люльки; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою головки с
будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами
дубов и орешника, покрывавшими луг. Отлогости и небольшие горы, зеленые
и круглые, как куполы, иногда перемежевывали равнину. Показавшаяся в
двух местах нива с вызревавшим житом давала знать, что скоро должна поя-
виться какая-нибудь деревня. Но уже более часу, как они минули хлебные
полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья. Сумерки уже совсем
омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.
- Что за черт! - сказал философ Хома Брут, - сдавалось совершенно,
как будто сейчас будет хутор.
Богослов помолчал, поглядел по окрестностям, потом опять взял в рот
свою люльку, и все продолжали путь.
- Ей-богу! - сказал, опять остановившись, философ. - Ни чертова кула-
ка не видно.
- А может быть, далее и попадется какой-нибудь хутор, - сказал богос-
лов, не выпуская люльки.
Но между тем уже была ночь, и ночь довольно темная. Небольшие тучи
усилили мрачность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать ни
звезд, ни месяца. Бурсаки заметили, что они сбились с пути и давно шли
не по дороге.
Философ, пошаривши ногами во все стороны, сказал наконец отрывисто:
- А где же дорога?
Богослов помолчал и, надумавшись, примолвил:
- Да, ночь темная.
Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу, но руки
его попадали только в лисьи норы. Везде была одна степь, по которой, ка-
залось, никто не ездил. П
что у нас есть!" И целая миска вареников валилась в мешок. Порядочный
кус сала, несколько паляниц, а иногда и связанная курица помещались
вместе. Подкрепившись таким запасом грамматики, риторы, философы и бо-
гословы опять продолжали путь. Чем далее, однако же, шли они, тем более
уменьшалась толпа их. Все почти разбродились по домам, и оставались те,
которые имели родительские гнезда далее других.
Один раз во время подобного странствования три бурсака своротили с
большой дороги в сторону, с тем чтобы в первом попавшемся хуторе запас-
тись провиантом, потому что мешок у них давно уже был пуст. Это были:
богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець.
Богослов был рослый, плечистый мужчина и имел чрезвычайно странный
нрав: все, что ни лежало, бывало, возле него, он непременно украдет. В
другом случае характер его был чрезвычайно мрачен, и когда напивался он
пьян, то прятался в бурьяне, и семинарии стоило большого труда его сыс-
кать там.
Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень лежать и курить
люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тро-
пака. Он часто пробовал крупного гороху, но совершенно с философическим
равнодушием, - говоря, что чему быть, того не миновать.
Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить горелки и
курить люльки. Он носил только оселедец, и потому характер его в то вре-
мя еще мало развился; но, судя по большим шишкам на лбу, с которыми он
часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хоро-
ший воин. Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак
своего покровительства и употребляли в качестве депутата.
Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги. Солнце только
что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Богослов и философ
шли молча, куря люльки; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою головки с
будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами
дубов и орешника, покрывавшими луг. Отлогости и небольшие горы, зеленые
и круглые, как куполы, иногда перемежевывали равнину. Показавшаяся в
двух местах нива с вызревавшим житом давала знать, что скоро должна поя-
виться какая-нибудь деревня. Но уже более часу, как они минули хлебные
полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья. Сумерки уже совсем
омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния.
- Что за черт! - сказал философ Хома Брут, - сдавалось совершенно,
как будто сейчас будет хутор.
Богослов помолчал, поглядел по окрестностям, потом опять взял в рот
свою люльку, и все продолжали путь.
- Ей-богу! - сказал, опять остановившись, философ. - Ни чертова кула-
ка не видно.
- А может быть, далее и попадется какой-нибудь хутор, - сказал богос-
лов, не выпуская люльки.
Но между тем уже была ночь, и ночь довольно темная. Небольшие тучи
усилили мрачность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать ни
звезд, ни месяца. Бурсаки заметили, что они сбились с пути и давно шли
не по дороге.
Философ, пошаривши ногами во все стороны, сказал наконец отрывисто:
- А где же дорога?
Богослов помолчал и, надумавшись, примолвил:
- Да, ночь темная.
Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу, но руки
его попадали только в лисьи норы. Везде была одна степь, по которой, ка-
залось, никто не ездил. П