, они
уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом
вступала философия с черными длинными усами, а наконец и богословия, в
ужасных шароварах и с претолстыми шеями. Обыкновенно оканчивалось тем,
что богословия побивала всех, и философия, почесывая бока, была теснима
в класс и помещалась отдыхать на скамьях. Профессор, входивший в класс и
участвовавший когда-то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгорев-
шимся лицам своих слушателей, узнавал, что бой был недурен, и в то вре-
мя, когда он сек розгами по пальцам риторику, в другом классе другой
профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию. С богосло-
вами же было поступаемо совершенно другим образом: им, по выражению про-
фессора богословия, отсыпалось по мерке крупного гороху, что состояло в
коротеньких кожаных канчуках.
В торжественные-дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по
домам с вертепами. Иногда разыгрывали комедию, и в таком случае всегда
отличался какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской коло-
кольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супругу египетского ца-
редворца. В награду получали они кусок полотна, или мешок проса, или по-
ловину вареного гуся и тому подобное.
Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, которые питали
какую-то наследственную неприязнь между собою, был чрезвычайно беден на
средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив; так что сосчи-
тать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек, было бы совер-
шенно невозможное дело; и потому доброхотные пожертвования зажиточных
владельцев не могли быть достаточны. Тогда сенат, состоявший из филосо-
фов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством
одного философа, - а иногда присоединялся и сам, - с мешками на плечах
опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы
столько объедались арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали
от них вместо одного два урока: один происходил из уст, другой ворчал в
сенаторском желудке. Бурса и семинария носили какие-то длинные подобия
сюртуков, простиравшихся по сие время: слово техническое, означавшее -
далее пяток.
Самое торжественное для семинарии событие было вакансии - время с ию-
ня месяца, когда обыкновенно бурса распускалась по домам. Тогда всю
большую дорогу усеивали грамматики, философы и богословы. Кто не имел
своего приюта, тот отправлялся к кому-нибудь из товарищей. Философы и
богословы отправлялись на кондиции, то есть брались учить или приготов-
лять детей людей зажиточных, и получали за то в год новые сапоги, а
иногда и на сюртук. Вся ватага эта тянулась вместе целым табором; варила
себе кашу и ночевала в поле. Каждый тащил за собою мешок, в котором на-
ходилась одна рубашка и пара онуч. Богословы особенно были бережливы и
аккуратны: для того чтобы не износить сапогов, они скидали их, вешали на
палки и несли на плечах, особенно когда была грязь. Тогда они, засучив
шаровары по колени, бесстрашно разбрызгивали своими ногами лужи. Как
только завидывали в стороне хутор, тотчас сворочали с большой дороги и,
приблизившись к хате, выстроенной поопрятнее других, становились перед
окнами в ряд и во весь рот начинали петь кант. Хозяин хаты, какой-нибудь
старый козак-поселянин, долго их слушал, подпершись обеими руками, потом
рыдал прегорько и говорил, обращаясь к своей жене: "Жинко! то, что поют
школ
уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом
вступала философия с черными длинными усами, а наконец и богословия, в
ужасных шароварах и с претолстыми шеями. Обыкновенно оканчивалось тем,
что богословия побивала всех, и философия, почесывая бока, была теснима
в класс и помещалась отдыхать на скамьях. Профессор, входивший в класс и
участвовавший когда-то сам в подобных боях, в одну минуту, по разгорев-
шимся лицам своих слушателей, узнавал, что бой был недурен, и в то вре-
мя, когда он сек розгами по пальцам риторику, в другом классе другой
профессор отделывал деревянными лопатками по рукам философию. С богосло-
вами же было поступаемо совершенно другим образом: им, по выражению про-
фессора богословия, отсыпалось по мерке крупного гороху, что состояло в
коротеньких кожаных канчуках.
В торжественные-дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по
домам с вертепами. Иногда разыгрывали комедию, и в таком случае всегда
отличался какой-нибудь богослов, ростом мало чем пониже киевской коло-
кольни, представлявший Иродиаду или Пентефрию, супругу египетского ца-
редворца. В награду получали они кусок полотна, или мешок проса, или по-
ловину вареного гуся и тому подобное.
Весь этот ученый народ, как семинария, так и бурса, которые питали
какую-то наследственную неприязнь между собою, был чрезвычайно беден на
средства к прокормлению и притом необыкновенно прожорлив; так что сосчи-
тать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек, было бы совер-
шенно невозможное дело; и потому доброхотные пожертвования зажиточных
владельцев не могли быть достаточны. Тогда сенат, состоявший из филосо-
фов и богословов, отправлял грамматиков и риторов под предводительством
одного философа, - а иногда присоединялся и сам, - с мешками на плечах
опустошать чужие огороды. И в бурсе появлялась каша из тыкв. Сенаторы
столько объедались арбузов и дынь, что на другой день авдиторы слышали
от них вместо одного два урока: один происходил из уст, другой ворчал в
сенаторском желудке. Бурса и семинария носили какие-то длинные подобия
сюртуков, простиравшихся по сие время: слово техническое, означавшее -
далее пяток.
Самое торжественное для семинарии событие было вакансии - время с ию-
ня месяца, когда обыкновенно бурса распускалась по домам. Тогда всю
большую дорогу усеивали грамматики, философы и богословы. Кто не имел
своего приюта, тот отправлялся к кому-нибудь из товарищей. Философы и
богословы отправлялись на кондиции, то есть брались учить или приготов-
лять детей людей зажиточных, и получали за то в год новые сапоги, а
иногда и на сюртук. Вся ватага эта тянулась вместе целым табором; варила
себе кашу и ночевала в поле. Каждый тащил за собою мешок, в котором на-
ходилась одна рубашка и пара онуч. Богословы особенно были бережливы и
аккуратны: для того чтобы не износить сапогов, они скидали их, вешали на
палки и несли на плечах, особенно когда была грязь. Тогда они, засучив
шаровары по колени, бесстрашно разбрызгивали своими ногами лужи. Как
только завидывали в стороне хутор, тотчас сворочали с большой дороги и,
приблизившись к хате, выстроенной поопрятнее других, становились перед
окнами в ряд и во весь рот начинали петь кант. Хозяин хаты, какой-нибудь
старый козак-поселянин, долго их слушал, подпершись обеими руками, потом
рыдал прегорько и говорил, обращаясь к своей жене: "Жинко! то, что поют
школ