оворите, Афанасий Иванович! как можно, чтобы дом
мог сгореть: бог этого не попустит.
- Ну, а если бы сгорел?
- Ну, тогда бы мы перешли в кухню. Вы бы заняли на время ту комнатку,
которую занимает ключница.
- А если бы и кухня сгорела?
- Вот еще! бог сохранит от такого попущения, чтобы вдруг и дом и кух-
ня сгорели! Ну, тогда в кладовую, покамест выстроился бы новый дом.
- А если бы и кладовая сгорела?
- Бог знает что вы говорите! я и слушать вас не хочу! Грех это гово-
рить, и бог наказывает за такие речи.
Но Афанасий Иванович, довольный тем, что подшутил над Пульхериею Ива-
новною, улыбался, сидя на своем стуле.
Но интереснее всего казались для меня старички в то время, когда бы-
вали у них гости. Тогда все в их доме принимало другой вид. Эти добрые
люди, можно сказать, жили для гостей. Все, что у них ни было лучшего,
все это выносилось. Они наперерыв старались угостить вас всем, что
только производило их хозяйство. Но более всего приятно мне было то, что
во всей их услужливости не было никакой приторности. Это радушие и го-
товность так кротко выражались на их лицах, так шли к ним, что поневоле
соглашался на их просьбы. Они были следствие чистой, ясной простоты их
добрых, бесхитростных душ. Это радушие вовсе не то, с каким угощает вас
чиновник казенной палаты, вышедший в люди вашими стараниями, называющий
вас благодетелем и ползающий у ног ваших. Гость никаким образом не был
отпускаем того же дня: он должен был непременно переночевать.
- Как можно такою позднею порою отправляться в такую дальнюю дорогу!
- всегда говорила Пульхерия Ивановна (гость обыкновенно жил в трех или в
четырех верстах от них).
- Конечно, - говорил Афанасий Иванович, - неравно всякого случая: на-
падут разбойники или другой недобрый человек.
- Пусть бог милует от разбойников! - говорила Пульхерия Ивановна.- И
к чему рассказывать эдакое на ночь. Разбойники не разбойники, а время
темное, не годится совсем ехать. Да и ваш кучер, я знаю вашего кучера,
он такои тендитный да маленький, его всякая кобыла побьет; да притом те-
перь он уже, верно, наклюкался и спит где-нибудь .
И гость должен был непременно остаться; но, впрочем, вечер в ни-
зенькой теплой комнате, радушный, греющий и усыпляющий рассказ, несущий-
ся пар от поданного на стол кушанья, всегда питательного и мастерски из-
готовленного, бывает для него наградою. Я вижу как теперь, как Афанасий
Иванович, согнувшись, сидит на стуле с всегдашнею своею улыбкой и слуша-
ет со вниманием и даже наслаждением гостя! Часто речь заходила и об по-
литике. Гость, тоже весьма редко выезжавший из своей деревни, часто с
значительным видом и таинственным выражением лица выводил свои догадки и
рассказывал, что француз тайно согласился с англичанином выпустить опять
на Россию Бонапарта, или просто рассказывал о предстоящей войне, и тогда
Афанасий Иванович часто говорил, как будто не глядя на Пульхерию Иванов-
ну:
- Я сам думаю пойти на войну; почему ж я не могу идти на войну?
- Вот уже и пошел! - прерывала Пульхерия Ивановна. - Вы не верьте
ему, - говорила она, обращаясь к гостю. - Где уже ему, старому, идти на
войну! Его первый солдат застрелит! Ей-богу, застрелит! Вот так-таки
прицелится и застрелит.
- Что ж, - говорил Афанасий Иванович, - и я его застрелю.
- Вот слушайте только, что он говорит! - подхватывала Пульхерия Ива-
новна, - куда ему идти на войну! И пистоли его давно
мог сгореть: бог этого не попустит.
- Ну, а если бы сгорел?
- Ну, тогда бы мы перешли в кухню. Вы бы заняли на время ту комнатку,
которую занимает ключница.
- А если бы и кухня сгорела?
- Вот еще! бог сохранит от такого попущения, чтобы вдруг и дом и кух-
ня сгорели! Ну, тогда в кладовую, покамест выстроился бы новый дом.
- А если бы и кладовая сгорела?
- Бог знает что вы говорите! я и слушать вас не хочу! Грех это гово-
рить, и бог наказывает за такие речи.
Но Афанасий Иванович, довольный тем, что подшутил над Пульхериею Ива-
новною, улыбался, сидя на своем стуле.
Но интереснее всего казались для меня старички в то время, когда бы-
вали у них гости. Тогда все в их доме принимало другой вид. Эти добрые
люди, можно сказать, жили для гостей. Все, что у них ни было лучшего,
все это выносилось. Они наперерыв старались угостить вас всем, что
только производило их хозяйство. Но более всего приятно мне было то, что
во всей их услужливости не было никакой приторности. Это радушие и го-
товность так кротко выражались на их лицах, так шли к ним, что поневоле
соглашался на их просьбы. Они были следствие чистой, ясной простоты их
добрых, бесхитростных душ. Это радушие вовсе не то, с каким угощает вас
чиновник казенной палаты, вышедший в люди вашими стараниями, называющий
вас благодетелем и ползающий у ног ваших. Гость никаким образом не был
отпускаем того же дня: он должен был непременно переночевать.
- Как можно такою позднею порою отправляться в такую дальнюю дорогу!
- всегда говорила Пульхерия Ивановна (гость обыкновенно жил в трех или в
четырех верстах от них).
- Конечно, - говорил Афанасий Иванович, - неравно всякого случая: на-
падут разбойники или другой недобрый человек.
- Пусть бог милует от разбойников! - говорила Пульхерия Ивановна.- И
к чему рассказывать эдакое на ночь. Разбойники не разбойники, а время
темное, не годится совсем ехать. Да и ваш кучер, я знаю вашего кучера,
он такои тендитный да маленький, его всякая кобыла побьет; да притом те-
перь он уже, верно, наклюкался и спит где-нибудь .
И гость должен был непременно остаться; но, впрочем, вечер в ни-
зенькой теплой комнате, радушный, греющий и усыпляющий рассказ, несущий-
ся пар от поданного на стол кушанья, всегда питательного и мастерски из-
готовленного, бывает для него наградою. Я вижу как теперь, как Афанасий
Иванович, согнувшись, сидит на стуле с всегдашнею своею улыбкой и слуша-
ет со вниманием и даже наслаждением гостя! Часто речь заходила и об по-
литике. Гость, тоже весьма редко выезжавший из своей деревни, часто с
значительным видом и таинственным выражением лица выводил свои догадки и
рассказывал, что француз тайно согласился с англичанином выпустить опять
на Россию Бонапарта, или просто рассказывал о предстоящей войне, и тогда
Афанасий Иванович часто говорил, как будто не глядя на Пульхерию Иванов-
ну:
- Я сам думаю пойти на войну; почему ж я не могу идти на войну?
- Вот уже и пошел! - прерывала Пульхерия Ивановна. - Вы не верьте
ему, - говорила она, обращаясь к гостю. - Где уже ему, старому, идти на
войну! Его первый солдат застрелит! Ей-богу, застрелит! Вот так-таки
прицелится и застрелит.
- Что ж, - говорил Афанасий Иванович, - и я его застрелю.
- Вот слушайте только, что он говорит! - подхватывала Пульхерия Ива-
новна, - куда ему идти на войну! И пистоли его давно