о дочь. Она крот-
ка, не памятозлобна, как голубка, не умилосердится ли над отцом... Но
никого нет. Внизу бежит дорога; по ней никто не пройдет. Пониже ее гуля-
ет Днепр; ему ни до кого нет дела: он бушует, и унывно слышать колоднику
однозвучный шум его.
Вот кто-то показался по дороге - это козак! И тяжело вздохнул узник.
Опять все пусто. Вот кто-то вдали спускается... Развевается зеленый кун-
туш... горит на голове золотой кораблик... Это она! Еще ближе приникнул
он к окну. Вот уже подходит близко...
- Катерина! дочь! умилосердись, подай милостыню!..
Она нема, она не хочет слушать, она и глаз не наведет на тюрьму, и
уже прошла, уже и скрылась. Пусто во всем мире. Унывно шумит Днепр.
Грусть залегает в сердце. Но ведает ли эту грусть колдун?
День клонится к вечеру. Уже солнце село. Уже и нет его. Уже и вечер:
свежо; где-то мычит вол; откуда-то навеваются звуки, - верно, где-нибудь
народ идет с работы и веселится; по Днепру мелькает лодка... кому нужда
до колодника! Блеснул на небе серебряный серп. Вот кто-то идет с против-
ной стороны по дороге. Трудно разглядеть в темноте. Это возвращается Ка-
терина.
- Дочь, Христа ради! и свирепые волченята не станут рвать свою мать,
дочь, хотя взгляни на преступного отца своего! - Она не слушает и идет.
- Дочь, ради несчастной матери!... - Она остановилась. - Приди принять
последнее мое слово!
- Зачем ты зовешь меня, богоотступник? Не называй меня дочерью! Между
нами нет никакого родства. Чего ты хочешь от меня ради несчастной моей
матери?
- Катерина! Мне близок конец: я знаю, меня твой муж хочет привязать к
кобыльему хвосту и пустить по полю, а может, еще и страшнейшую выдумает
казнь...
- Да разве есть на свете казнь, равная твоим грехам? Жди ее; никто не
станет просить за тебя.
- Катерина! меня не казнь страшит, но муки на том свете... Ты невин-
на, Катерина, душа твоя будет летать в рае около бога; а душа богоотс-
тупного отца твоего будет гореть в огне вечном, и никогда не угаснет тот
огонь: все сильнее и сильнее будет он разгораться: ни капли росы никто
не уронит, ни ветер не пахнет...
- Этой казни я не властна умалить, - сказала Катерина, отвернувшись.
- Катерина! постой на одно слово: ты можешь спасти мою душу. Ты не
знаешь еще, как добр и милосерд бог. Слышала ли ты про апостола Павла,
какой был он грешный человек, но после покаялся и стал святым.
- Что я могу сделать, чтобы спасти твою душу? - сказала Катерина, -
мне ли, слабой женщине, об этом подумать!
- Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду в
пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день и ночь буду молиться бо-
гу. Не только скоромного, не возьму рыбы в рот! не постелю одежды, когда
стану спать! и все буду молиться, все молиться! И когда не снимет с меня
милосердие божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь по шею в землю или
замуруюсь в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития и умру; а все
добро свое отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок ночей правили по мне
панихиду.
Задумалась Катерина.
- Хотя я отопру, но мне не расковать твоих цепей.
- Я не боюсь цепей, - говорил он. - Ты говоришь, что они заковали мои
руки и ноги? Нет, я напустил им в глаза туман и вместо руки протянул су-
хое дерево. Вот я, гляди, на мне нет теперь ни одной цепи! - сказал он,
выходя на середину. - Я бы и стен этих не побоялся и прошел бы сквозь
них, но муж твой и не знает, какие это с
ка, не памятозлобна, как голубка, не умилосердится ли над отцом... Но
никого нет. Внизу бежит дорога; по ней никто не пройдет. Пониже ее гуля-
ет Днепр; ему ни до кого нет дела: он бушует, и унывно слышать колоднику
однозвучный шум его.
Вот кто-то показался по дороге - это козак! И тяжело вздохнул узник.
Опять все пусто. Вот кто-то вдали спускается... Развевается зеленый кун-
туш... горит на голове золотой кораблик... Это она! Еще ближе приникнул
он к окну. Вот уже подходит близко...
- Катерина! дочь! умилосердись, подай милостыню!..
Она нема, она не хочет слушать, она и глаз не наведет на тюрьму, и
уже прошла, уже и скрылась. Пусто во всем мире. Унывно шумит Днепр.
Грусть залегает в сердце. Но ведает ли эту грусть колдун?
День клонится к вечеру. Уже солнце село. Уже и нет его. Уже и вечер:
свежо; где-то мычит вол; откуда-то навеваются звуки, - верно, где-нибудь
народ идет с работы и веселится; по Днепру мелькает лодка... кому нужда
до колодника! Блеснул на небе серебряный серп. Вот кто-то идет с против-
ной стороны по дороге. Трудно разглядеть в темноте. Это возвращается Ка-
терина.
- Дочь, Христа ради! и свирепые волченята не станут рвать свою мать,
дочь, хотя взгляни на преступного отца своего! - Она не слушает и идет.
- Дочь, ради несчастной матери!... - Она остановилась. - Приди принять
последнее мое слово!
- Зачем ты зовешь меня, богоотступник? Не называй меня дочерью! Между
нами нет никакого родства. Чего ты хочешь от меня ради несчастной моей
матери?
- Катерина! Мне близок конец: я знаю, меня твой муж хочет привязать к
кобыльему хвосту и пустить по полю, а может, еще и страшнейшую выдумает
казнь...
- Да разве есть на свете казнь, равная твоим грехам? Жди ее; никто не
станет просить за тебя.
- Катерина! меня не казнь страшит, но муки на том свете... Ты невин-
на, Катерина, душа твоя будет летать в рае около бога; а душа богоотс-
тупного отца твоего будет гореть в огне вечном, и никогда не угаснет тот
огонь: все сильнее и сильнее будет он разгораться: ни капли росы никто
не уронит, ни ветер не пахнет...
- Этой казни я не властна умалить, - сказала Катерина, отвернувшись.
- Катерина! постой на одно слово: ты можешь спасти мою душу. Ты не
знаешь еще, как добр и милосерд бог. Слышала ли ты про апостола Павла,
какой был он грешный человек, но после покаялся и стал святым.
- Что я могу сделать, чтобы спасти твою душу? - сказала Катерина, -
мне ли, слабой женщине, об этом подумать!
- Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду в
пещеры, надену на тело жесткую власяницу, день и ночь буду молиться бо-
гу. Не только скоромного, не возьму рыбы в рот! не постелю одежды, когда
стану спать! и все буду молиться, все молиться! И когда не снимет с меня
милосердие божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь по шею в землю или
замуруюсь в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития и умру; а все
добро свое отдам чернецам, чтобы сорок дней и сорок ночей правили по мне
панихиду.
Задумалась Катерина.
- Хотя я отопру, но мне не расковать твоих цепей.
- Я не боюсь цепей, - говорил он. - Ты говоришь, что они заковали мои
руки и ноги? Нет, я напустил им в глаза туман и вместо руки протянул су-
хое дерево. Вот я, гляди, на мне нет теперь ни одной цепи! - сказал он,
выходя на середину. - Я бы и стен этих не побоялся и прошел бы сквозь
них, но муж твой и не знает, какие это с