ая опочивальня: висят на стене его татарс-
кие и турецкие сабли; около стен полки, на полках домашняя посуда и ут-
варь; на столе хлеб и соль; висит люлька... но вместо образов выглядыва-
ют страшные лица; на лежанке... но сгустившийся туман покрыл все, и ста-
ло опять темно. И опять с чудным звоном осветилась вся светлица розовым
светом, и опять стоит колдун неподвижно в чудной чалме своей. Звуки ста-
ли сильнее и гуще, тонкий розовый свет становился ярче, и что-то белое,
как будто облако, веяло посреди хаты; и чудится пану Даниле, что облако
то не облако, что то стоит женщина; только из чего она: из воздуха, что
ли, выткана? Отчего же она стоит и земли не трогает, и не опершись ни на
что, и сквозь нее просвечивает розовый свет, и мелькают на стене знаки?
Вот она как-то пошевелила прозрачною головою своею: тихо светятся ее
бледно-голубые очи; волосы вьются и падают по плечам ее, будто свет-
ло-серый туман; губы бледно алеют, будто сквозь бело-прозрачное утреннее
небо льется едва приметный алый свет зари; брови слабо темнеют... Ах!
это Катерина! Тут почувствовал Данило, что члены у него оковались; он
силился говорить, но губы шевелились без звука.
Неподвижно стоял колдун на своем месте.
- Где ты была? - спросил он, и стоявшая перед ним затрепетала.
- О! зачем ты меня вызвал? - тихо простонала она. - Мне было так ра-
достно. Я была в том самом месте, где родилась и прожила пятнадцать лет.
О, как хорошо там! Как зелен и душист тот луг, где я играла в детстве: и
полевые цветочки те же, и хата наша, и огород! О, как обняла меня добрая
мать моя! Какая любовь у ней в очах! Она приголубливала меня, целовала в
уста и щеки, расчесывала частым гребнем мою русую косу...
Отец! - тут она вперила в колдуна бледные очи, - зачем ты зарезал
мать мою?
Грозно колдун погрозил пальцем.
- Разве я тебя просил говорить про это? - И воздушная красавица зад-
рожала. - Где теперь пани твоя?
- Пани моя, Катерина, теперь заснула, а я и обрадовалась тому,
вспорхнула и полетела. Мне давно хотелось увидеть мать. Мне вдруг сдела-
лось пятнадцать лет. Я вся стала легка, как птица. Зачем ты меня вызвал?
- Ты помнишь все то, что я говорил тебе вчера? - спросил колдун так
тихо, что едва можно было расслушать.
- Помню, помнюо; но чего бы не дала я, чтобы только забыть это! Бед-
ная Катерина! она многого не знает из того, что знает душа ее.
"Это Катеринина душа", - подумал пан Данило; но все еще не смел поше-
велиться.
- Покайся, отец! Не страшно ли, что после каждого убийства твоего
мертвецы поднимаются из могил?
- Ты опять за старое! - грозно прервал колдун. - Я поставлю на своем,
я заставлю тебя сделать, что мне хочется. Катерина полюбит меня!..
- О, ты чудовище, а не отец мой! - простонала она. - Нет, не будет
по-твоему! Правда, ты взял нечистыми чарами твоими власть вызывать душу
и мучить ее; но один только бог может заставлять ее делать то, что ему
угодно. Нет, никогда Катерина, доколе я буду держаться в ее теле, не ре-
шится на богопротивное дело. Отец, близок Страшный суд! Если б ты и не
отец мой был, и тогда бы не заставил меня изменить моему любому, верному
мужу. Если бы муж мой и не был мне верен и мил, и тогда бы не изменила
ему, потому что бог не любит клятвопреступных и неверных душ.
Тут вперила она бледные очи свои в окошко, под которым сидел пан Да-
нило, и недвижно остановилась...
- Куда ты глядишь? Кого ты та
кие и турецкие сабли; около стен полки, на полках домашняя посуда и ут-
варь; на столе хлеб и соль; висит люлька... но вместо образов выглядыва-
ют страшные лица; на лежанке... но сгустившийся туман покрыл все, и ста-
ло опять темно. И опять с чудным звоном осветилась вся светлица розовым
светом, и опять стоит колдун неподвижно в чудной чалме своей. Звуки ста-
ли сильнее и гуще, тонкий розовый свет становился ярче, и что-то белое,
как будто облако, веяло посреди хаты; и чудится пану Даниле, что облако
то не облако, что то стоит женщина; только из чего она: из воздуха, что
ли, выткана? Отчего же она стоит и земли не трогает, и не опершись ни на
что, и сквозь нее просвечивает розовый свет, и мелькают на стене знаки?
Вот она как-то пошевелила прозрачною головою своею: тихо светятся ее
бледно-голубые очи; волосы вьются и падают по плечам ее, будто свет-
ло-серый туман; губы бледно алеют, будто сквозь бело-прозрачное утреннее
небо льется едва приметный алый свет зари; брови слабо темнеют... Ах!
это Катерина! Тут почувствовал Данило, что члены у него оковались; он
силился говорить, но губы шевелились без звука.
Неподвижно стоял колдун на своем месте.
- Где ты была? - спросил он, и стоявшая перед ним затрепетала.
- О! зачем ты меня вызвал? - тихо простонала она. - Мне было так ра-
достно. Я была в том самом месте, где родилась и прожила пятнадцать лет.
О, как хорошо там! Как зелен и душист тот луг, где я играла в детстве: и
полевые цветочки те же, и хата наша, и огород! О, как обняла меня добрая
мать моя! Какая любовь у ней в очах! Она приголубливала меня, целовала в
уста и щеки, расчесывала частым гребнем мою русую косу...
Отец! - тут она вперила в колдуна бледные очи, - зачем ты зарезал
мать мою?
Грозно колдун погрозил пальцем.
- Разве я тебя просил говорить про это? - И воздушная красавица зад-
рожала. - Где теперь пани твоя?
- Пани моя, Катерина, теперь заснула, а я и обрадовалась тому,
вспорхнула и полетела. Мне давно хотелось увидеть мать. Мне вдруг сдела-
лось пятнадцать лет. Я вся стала легка, как птица. Зачем ты меня вызвал?
- Ты помнишь все то, что я говорил тебе вчера? - спросил колдун так
тихо, что едва можно было расслушать.
- Помню, помнюо; но чего бы не дала я, чтобы только забыть это! Бед-
ная Катерина! она многого не знает из того, что знает душа ее.
"Это Катеринина душа", - подумал пан Данило; но все еще не смел поше-
велиться.
- Покайся, отец! Не страшно ли, что после каждого убийства твоего
мертвецы поднимаются из могил?
- Ты опять за старое! - грозно прервал колдун. - Я поставлю на своем,
я заставлю тебя сделать, что мне хочется. Катерина полюбит меня!..
- О, ты чудовище, а не отец мой! - простонала она. - Нет, не будет
по-твоему! Правда, ты взял нечистыми чарами твоими власть вызывать душу
и мучить ее; но один только бог может заставлять ее делать то, что ему
угодно. Нет, никогда Катерина, доколе я буду держаться в ее теле, не ре-
шится на богопротивное дело. Отец, близок Страшный суд! Если б ты и не
отец мой был, и тогда бы не заставил меня изменить моему любому, верному
мужу. Если бы муж мой и не был мне верен и мил, и тогда бы не изменила
ему, потому что бог не любит клятвопреступных и неверных душ.
Тут вперила она бледные очи свои в окошко, под которым сидел пан Да-
нило, и недвижно остановилась...
- Куда ты глядишь? Кого ты та