круп, из которых варят кашу.
- Я готов, - сказал пан Данило, бойко перекрестивши воздух саблею,
как будто знал, на что ее выточил.
- Данило! - закричала громко Катерина, ухвативши его за руку и повис-
нув на ней. - Вспомни, безумный, погляди, на кого ты подымаешь руку!
Батько, твои волосы белы, как снег, а ты разгорелся, как неразумный хло-
пец!
- Жена! - крикнул грозно пан Данило, - ты знаешь, я не люблю этого.
Ведай свое бабье дело!
Сабли страшно звукнули; железо рубило железо, и искрами, будто пылью,
обсыпали себя козаки. С плачем ушла Катерина в особую светлицу, кинулась
в постель и закрыла уши, чтобы не слышать сабельных ударов. Но не так
худо бились козаки, чтобы можно было заглушить их удары. Сердце ее хоте-
ло разорваться на части. По всему ее телу слыхала она, как проходили
звуки: тук, тук. "Нет, не вытерплю, не вытерплю... Может, уже алая кровь
бьет ключом из белого тела. Может, теперь изнемогает мой милый; а я лежу
здесь!" И вся бледная, едва переводя дух, вошла в хату.
Ровно и страшно бились казаки. Ни тот, ни другой не одолевает. Вот
наступает Катеринин отец - подается пан Данило. Наступает пан Данило -
подается суровый отец, и опять наравне. Кипят. Размахнулись... ух! сабли
звенят... и, гремя, отлетели в сторону клинки.
- Благодарю тебя, боже! - сказала Катерина и вскрикнула снова, когда
увидела, что козаки взялись за мушкеты. Поправили кремни, взвели курки.
Выстрелил пан Данило - не попал. Нацелился отец... Он стар; он видит
не так зорко, как молодой, однако ж не дрожит его рука. Выстрел загре-
мел... Пошатнулся пан Данило. Алая кровь выкрасила левый рукав козацкого
жупана.
- Нет! - закричал он, - я не продам так дешево себя. Не левая рука, а
правая атаман. Висит у меня на стене турецкий пистолет; еще ни разу во
всю жизнь не изменял он мне. Слезай с стены, старый товарищ! покажи дру-
гу услугу! - Данило протянул руку.
- Данило! - закричала в отчаянии, схвативши его за руки и бросившись
ему в ноги, Катерина. - Не за себя молю. Мне один конец: та недостойная
жена, которая живет после своего мужа; Днепр, холодный Днепр будет мне
могилою... Но погляди на сына, Данило, погляди на сына! Кто пригреет
бедное дитя? Кто приголубит его? Кто выучит его летать на вороном коне,
биться за волю и веру, пить и гулять по-козацки? Пропадай, сын мой, про-
падай! Тебя не хочет знать отец твой! Гляди, как он отворачивает лицо
свое. О! я теперь знаю тебя! ты зверь, а не человек! у тебя волчье серд-
це, а душа лукавой гадины. Я думала, что у тебя капля жалости есть, что
в твоем каменном теле человечье чувство горит. Безумно же я обманулась.
Тебе это радость принесет. Твои кости станут танцевать в гробе с ве-
селья, когда услышат, как нечестивые звери ляхи кинут в пламя твоего сы-
на, когда сын твой будет кричать под ножами и окропом. О, я знаю тебя!
Ты рад бы из гроба встать и раздувать шапкою огонь, взвихрившийся под
ним!
- Постой, Катерина! ступай, мой ненаглядный Иван, я поцелую тебя!
Нет, дитя мое, никто не тронет волоска твоего. Ты вырастешь на славу от-
чизны; как вихорь будешь ты летать перед козаками, с бархатною шапочкою
на голове, с острою саблею в руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между
нами. Что сделал перед тобою неправого - винюсь. Что же ты не даешь ру-
ки? - говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте, не вы-
ражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
- Отец! - вскричал
- Я готов, - сказал пан Данило, бойко перекрестивши воздух саблею,
как будто знал, на что ее выточил.
- Данило! - закричала громко Катерина, ухвативши его за руку и повис-
нув на ней. - Вспомни, безумный, погляди, на кого ты подымаешь руку!
Батько, твои волосы белы, как снег, а ты разгорелся, как неразумный хло-
пец!
- Жена! - крикнул грозно пан Данило, - ты знаешь, я не люблю этого.
Ведай свое бабье дело!
Сабли страшно звукнули; железо рубило железо, и искрами, будто пылью,
обсыпали себя козаки. С плачем ушла Катерина в особую светлицу, кинулась
в постель и закрыла уши, чтобы не слышать сабельных ударов. Но не так
худо бились козаки, чтобы можно было заглушить их удары. Сердце ее хоте-
ло разорваться на части. По всему ее телу слыхала она, как проходили
звуки: тук, тук. "Нет, не вытерплю, не вытерплю... Может, уже алая кровь
бьет ключом из белого тела. Может, теперь изнемогает мой милый; а я лежу
здесь!" И вся бледная, едва переводя дух, вошла в хату.
Ровно и страшно бились казаки. Ни тот, ни другой не одолевает. Вот
наступает Катеринин отец - подается пан Данило. Наступает пан Данило -
подается суровый отец, и опять наравне. Кипят. Размахнулись... ух! сабли
звенят... и, гремя, отлетели в сторону клинки.
- Благодарю тебя, боже! - сказала Катерина и вскрикнула снова, когда
увидела, что козаки взялись за мушкеты. Поправили кремни, взвели курки.
Выстрелил пан Данило - не попал. Нацелился отец... Он стар; он видит
не так зорко, как молодой, однако ж не дрожит его рука. Выстрел загре-
мел... Пошатнулся пан Данило. Алая кровь выкрасила левый рукав козацкого
жупана.
- Нет! - закричал он, - я не продам так дешево себя. Не левая рука, а
правая атаман. Висит у меня на стене турецкий пистолет; еще ни разу во
всю жизнь не изменял он мне. Слезай с стены, старый товарищ! покажи дру-
гу услугу! - Данило протянул руку.
- Данило! - закричала в отчаянии, схвативши его за руки и бросившись
ему в ноги, Катерина. - Не за себя молю. Мне один конец: та недостойная
жена, которая живет после своего мужа; Днепр, холодный Днепр будет мне
могилою... Но погляди на сына, Данило, погляди на сына! Кто пригреет
бедное дитя? Кто приголубит его? Кто выучит его летать на вороном коне,
биться за волю и веру, пить и гулять по-козацки? Пропадай, сын мой, про-
падай! Тебя не хочет знать отец твой! Гляди, как он отворачивает лицо
свое. О! я теперь знаю тебя! ты зверь, а не человек! у тебя волчье серд-
це, а душа лукавой гадины. Я думала, что у тебя капля жалости есть, что
в твоем каменном теле человечье чувство горит. Безумно же я обманулась.
Тебе это радость принесет. Твои кости станут танцевать в гробе с ве-
селья, когда услышат, как нечестивые звери ляхи кинут в пламя твоего сы-
на, когда сын твой будет кричать под ножами и окропом. О, я знаю тебя!
Ты рад бы из гроба встать и раздувать шапкою огонь, взвихрившийся под
ним!
- Постой, Катерина! ступай, мой ненаглядный Иван, я поцелую тебя!
Нет, дитя мое, никто не тронет волоска твоего. Ты вырастешь на славу от-
чизны; как вихорь будешь ты летать перед козаками, с бархатною шапочкою
на голове, с острою саблею в руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между
нами. Что сделал перед тобою неправого - винюсь. Что же ты не даешь ру-
ки? - говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте, не вы-
ражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
- Отец! - вскричал