Данило. - Козак, слава богу, ни чертей, ни ксендзов не боится.
Много было бы проку, если бы мы стали слушаться жен. Не так ли, хлопцы?
наша жена - люлька да острая сабля!
Катерина замолчала, потупивши очи в сонную воду; а ветер дергал воду
рябью, и весь Днепр серебрился, как волчья шерсть середи ночи.
Дуб повернул и стал держаться лесистого берега. На берегу виднелось
кладбище: ветхие кресты толпились в кучку. Ни калина не растет меж ними,
ни трава не зеленеет, только месяц греет их с небесной вышины.
- Слышите ли, хлопцы, крики? Кто-то зовет нас на помощь! - сказал пан
Данило, оборотясь к гребцам своим.
- Мы слышим крики, и кажется, с той стороны, - разом сказали хлопцы,
указывая на кладбище.
Но все стихло. Лодка поворотила и стала огибать выдавшийся берег.
Вдруг гребцы опустили весла и недвижно уставили очи. Остановился и пан
Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец.
Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее самих пальцев.
Тихо поднял он руки вверх. Лицо все задрожало у него и покривилось.
Страшную муку, видно, терпел он. "Душно мне! душно!" - простонал он ди-
ким, нечеловечьим голосом. Голос его, будто нож, царапал сердце, и мерт-
вец вдруг ушел под землю. Зашатался другой крест, и опять вышел мертвец,
еще страшнее, еще выше прежнего; весь зарос, борода по колена и еще
длиннее костяные когти. Еще диче закричал он: "Душно мне!" - и ушел под
землю. Пошатнулся третий крест, поднялся третий мертвец. Казалось, одни
только кости поднялись высоко над землею. Борода по самые пяты; пальцы с
длинными когтями вонзились в землю. Страшно протянул он руки вверх, как
будто хотел достать месяца, и закричал так, как будто кто-нибудь стал
пилить его желтые кости...
Дитя, спавшее на руках у Катерины, вскрикнуло и пробудилось. Сама па-
ни вскрикнула. Гребцы пороняли шапки в Днепр. Сам пан вздрогнул.
Все вдруг пропало, как будто не бывало; однако ж долго хлопцы не бра-
лись за весла.
Заботливо поглядел Бурульбаш на молодую жену, которая в испуге качала
на руках кричавшее дитя, прижал ее к сердцу и поцеловал в лоб.
- Не пугайся, Катерина! Гляди: ничего нет! - говорил он, указывая по
сторонам. - Это колдун хочет устрашить людей, чтобы никто не добрался до
нечистого гнезда его. Баб только одних он напугает этим! дай сюда на ру-
ки мне сына! - При сем слове поднял пан Данило своего сына вверх и под-
нес к губам. - Что, Иван, ты не боишься колдунов? "Нет, говори, тятя, я
козак". Полно же, перестань плакать! домой приедем! Приедем домой - мать
накормит кашей, положит тебя спать в люльку, запоет:
Люли, люли, люли!
Люли, сынку, люли!
Да вырастай, вырастай в забаву!
Козачеству на славу,
Вороженькам в расправу!
Слушай, Катерина, мне кажется, что отец твой не хочет жить в ладу с
нами. Приехал угрюмый, суровый, как будто сердится... Ну, недоволен, за-
чем и приезжать. Не хотел выпить за козацкую волю! не покачал на руках
дитяти! Сперва было я ему хотел поверить все, что лежит на сердце, да не
берет что-то, и речь заикнулась. Нет, у него не козацкое сердце! Козац-
кие сердца, когда встретятся где, как не выбьются из груди друг другу
навстречу! Что, мои любые хлопцы, скоро берег? Ну, шапки я вам дам но-
вые. Тебе, Стецько, дам выложенную бархатом и золотом. Я ее снял вместе
с головою у татарина. Весь его снаряд достался мне; одну только его душу
я выпустил на волю. Ну, причаливай! Во
Много было бы проку, если бы мы стали слушаться жен. Не так ли, хлопцы?
наша жена - люлька да острая сабля!
Катерина замолчала, потупивши очи в сонную воду; а ветер дергал воду
рябью, и весь Днепр серебрился, как волчья шерсть середи ночи.
Дуб повернул и стал держаться лесистого берега. На берегу виднелось
кладбище: ветхие кресты толпились в кучку. Ни калина не растет меж ними,
ни трава не зеленеет, только месяц греет их с небесной вышины.
- Слышите ли, хлопцы, крики? Кто-то зовет нас на помощь! - сказал пан
Данило, оборотясь к гребцам своим.
- Мы слышим крики, и кажется, с той стороны, - разом сказали хлопцы,
указывая на кладбище.
Но все стихло. Лодка поворотила и стала огибать выдавшийся берег.
Вдруг гребцы опустили весла и недвижно уставили очи. Остановился и пан
Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший мертвец.
Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее самих пальцев.
Тихо поднял он руки вверх. Лицо все задрожало у него и покривилось.
Страшную муку, видно, терпел он. "Душно мне! душно!" - простонал он ди-
ким, нечеловечьим голосом. Голос его, будто нож, царапал сердце, и мерт-
вец вдруг ушел под землю. Зашатался другой крест, и опять вышел мертвец,
еще страшнее, еще выше прежнего; весь зарос, борода по колена и еще
длиннее костяные когти. Еще диче закричал он: "Душно мне!" - и ушел под
землю. Пошатнулся третий крест, поднялся третий мертвец. Казалось, одни
только кости поднялись высоко над землею. Борода по самые пяты; пальцы с
длинными когтями вонзились в землю. Страшно протянул он руки вверх, как
будто хотел достать месяца, и закричал так, как будто кто-нибудь стал
пилить его желтые кости...
Дитя, спавшее на руках у Катерины, вскрикнуло и пробудилось. Сама па-
ни вскрикнула. Гребцы пороняли шапки в Днепр. Сам пан вздрогнул.
Все вдруг пропало, как будто не бывало; однако ж долго хлопцы не бра-
лись за весла.
Заботливо поглядел Бурульбаш на молодую жену, которая в испуге качала
на руках кричавшее дитя, прижал ее к сердцу и поцеловал в лоб.
- Не пугайся, Катерина! Гляди: ничего нет! - говорил он, указывая по
сторонам. - Это колдун хочет устрашить людей, чтобы никто не добрался до
нечистого гнезда его. Баб только одних он напугает этим! дай сюда на ру-
ки мне сына! - При сем слове поднял пан Данило своего сына вверх и под-
нес к губам. - Что, Иван, ты не боишься колдунов? "Нет, говори, тятя, я
козак". Полно же, перестань плакать! домой приедем! Приедем домой - мать
накормит кашей, положит тебя спать в люльку, запоет:
Люли, люли, люли!
Люли, сынку, люли!
Да вырастай, вырастай в забаву!
Козачеству на славу,
Вороженькам в расправу!
Слушай, Катерина, мне кажется, что отец твой не хочет жить в ладу с
нами. Приехал угрюмый, суровый, как будто сердится... Ну, недоволен, за-
чем и приезжать. Не хотел выпить за козацкую волю! не покачал на руках
дитяти! Сперва было я ему хотел поверить все, что лежит на сердце, да не
берет что-то, и речь заикнулась. Нет, у него не козацкое сердце! Козац-
кие сердца, когда встретятся где, как не выбьются из груди друг другу
навстречу! Что, мои любые хлопцы, скоро берег? Ну, шапки я вам дам но-
вые. Тебе, Стецько, дам выложенную бархатом и золотом. Я ее снял вместе
с головою у татарина. Весь его снаряд достался мне; одну только его душу
я выпустил на волю. Ну, причаливай! Во