т, Иван, мы и приехали, а ты все
плачешь! Возьми его, Катерина!
Все вышли. Из-за горы показалась соломенная кровля: то дедовские хо-
ромы пана Данила. За ними еще гора, а там уже и поле, а там хоть сто
верст пройди, не сыщешь ни одного козака.
III
Хутор пана Данила между двумя горами, в узкой долине, сбегающей к
Днепру. Невысокие у него хоромы: хата на вид как и у простых козаков, и
в ней одна светлица; но есть где поместиться там и ему, и жене его, и
старой прислужнице, и десяти отборным молодцам. Вокруг стен вверху идут
дубовые полки. Густо на них стоят миски, горшки для трапезы. Есть меж
ними и кубки серебряные, и чарки, оправленные в золото, дарственные и
добытые на войне. Ниже висят дорогие мушкеты, сабли, пищали, копья. Во-
лею и неволею перешли они от татар, турок и ляхов; немало зато и вызуб-
рены. Глядя на них, пан Данило как будто по значкам припоминал свои
схватки. Под стеною, внизу, дубовые гладкие вытесанные лавки. Возле них,
перед лежанкою, висит на веревках, продетых в кольцо, привинченное к по-
толку, люлька. Во всей светлице пол гладко убитый и смазанный глиною. На
лавках спит с женою пан Данило. На лежанке старая прислужница. В люльке
тешится и убаюкивается малое дитя. На полу покотом ночуют молодцы. Но
козаку лучше спать на гладкой земле при вольном небе; ему не пуховик и
не перина нужна; он мостит себе под голову свежее сено и вольно протяги-
вается на траве. Ему весело, проснувшись середи ночи, взглянуть на высо-
кое, засеянное звездами небо и вздрогнуть от ночного холода, принесшего
свежесть козацким косточкам. Потягиваясь и бормоча сквозь сон, закурива-
ет он люльку и закутывается крепче в теплый кожух.
Не рано проснулся Бурульбаш после вчерашнего веселья и, проснувшись,
сел в углу на лавке и начал наточивать новую, вымененную им, турецкую
саблю; а пани Катерина принялась вышивать золотом шелковый рушник. Вдруг
вошел Катеринин отец, рассержен, нахмурен, с заморскою люлькою в зубах,
приступил к дочке и сурово стал выспрашивать ее: что за причина тому,
что так поздно воротилась она домой.
- Про эти дела, тесть, не ее, а меня спрашивать! Не жена, а муж отве-
чает. У нас уже так водится, не погневайся! - говорил Данило, не остав-
ляя своего дела. - Может, в иных неверных землях этого не бывает - я не
знаю.
Краска выступила на суровом лице тестя и очи дико блеснули.
- Кому ж, как не отцу, смотреть за своею дочкой! - бормотал он про
себя. - Ну, я тебя спрашиваю: где таскался до поздней ночи?
- А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу, что я давно уже
вышел из тех, которых бабы пеленают. Знаю, как сидеть на коне. Умею дер-
жать в руках и саблю острую. Еще кое-что умею... Умею никому и ответа не
давать в том, что делаю.
- Я вижу, Данило, я знаю, ты желаешь ссоры! Кто скрывается, у того,
верно, на уме недоброе дело.
- Думай себе что хочешь, - сказал Данило, - думаю и я себе. Слава бо-
гу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда стоял за веру правос-
лавную и отчизну, - не так, как иные бродяги таскаются бог знает где,
когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать не ими за-
сеянное жито. На униатов даже не похожи: не заглянут в божию церковь.
Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
- Э, козак! знаешь ли ты... я плохо стреляю: всего за сто сажен пуля
моя пронизывает сердце. Я и рублюсь незавидно: от человека остаются кус-
ки мельче
плачешь! Возьми его, Катерина!
Все вышли. Из-за горы показалась соломенная кровля: то дедовские хо-
ромы пана Данила. За ними еще гора, а там уже и поле, а там хоть сто
верст пройди, не сыщешь ни одного козака.
III
Хутор пана Данила между двумя горами, в узкой долине, сбегающей к
Днепру. Невысокие у него хоромы: хата на вид как и у простых козаков, и
в ней одна светлица; но есть где поместиться там и ему, и жене его, и
старой прислужнице, и десяти отборным молодцам. Вокруг стен вверху идут
дубовые полки. Густо на них стоят миски, горшки для трапезы. Есть меж
ними и кубки серебряные, и чарки, оправленные в золото, дарственные и
добытые на войне. Ниже висят дорогие мушкеты, сабли, пищали, копья. Во-
лею и неволею перешли они от татар, турок и ляхов; немало зато и вызуб-
рены. Глядя на них, пан Данило как будто по значкам припоминал свои
схватки. Под стеною, внизу, дубовые гладкие вытесанные лавки. Возле них,
перед лежанкою, висит на веревках, продетых в кольцо, привинченное к по-
толку, люлька. Во всей светлице пол гладко убитый и смазанный глиною. На
лавках спит с женою пан Данило. На лежанке старая прислужница. В люльке
тешится и убаюкивается малое дитя. На полу покотом ночуют молодцы. Но
козаку лучше спать на гладкой земле при вольном небе; ему не пуховик и
не перина нужна; он мостит себе под голову свежее сено и вольно протяги-
вается на траве. Ему весело, проснувшись середи ночи, взглянуть на высо-
кое, засеянное звездами небо и вздрогнуть от ночного холода, принесшего
свежесть козацким косточкам. Потягиваясь и бормоча сквозь сон, закурива-
ет он люльку и закутывается крепче в теплый кожух.
Не рано проснулся Бурульбаш после вчерашнего веселья и, проснувшись,
сел в углу на лавке и начал наточивать новую, вымененную им, турецкую
саблю; а пани Катерина принялась вышивать золотом шелковый рушник. Вдруг
вошел Катеринин отец, рассержен, нахмурен, с заморскою люлькою в зубах,
приступил к дочке и сурово стал выспрашивать ее: что за причина тому,
что так поздно воротилась она домой.
- Про эти дела, тесть, не ее, а меня спрашивать! Не жена, а муж отве-
чает. У нас уже так водится, не погневайся! - говорил Данило, не остав-
ляя своего дела. - Может, в иных неверных землях этого не бывает - я не
знаю.
Краска выступила на суровом лице тестя и очи дико блеснули.
- Кому ж, как не отцу, смотреть за своею дочкой! - бормотал он про
себя. - Ну, я тебя спрашиваю: где таскался до поздней ночи?
- А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу, что я давно уже
вышел из тех, которых бабы пеленают. Знаю, как сидеть на коне. Умею дер-
жать в руках и саблю острую. Еще кое-что умею... Умею никому и ответа не
давать в том, что делаю.
- Я вижу, Данило, я знаю, ты желаешь ссоры! Кто скрывается, у того,
верно, на уме недоброе дело.
- Думай себе что хочешь, - сказал Данило, - думаю и я себе. Слава бо-
гу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда стоял за веру правос-
лавную и отчизну, - не так, как иные бродяги таскаются бог знает где,
когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать не ими за-
сеянное жито. На униатов даже не похожи: не заглянут в божию церковь.
Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
- Э, козак! знаешь ли ты... я плохо стреляю: всего за сто сажен пуля
моя пронизывает сердце. Я и рублюсь незавидно: от человека остаются кус-
ки мельче