к Чубу.
Чуб выпучил глаза, когда вошел к нему кузнец, и не знал, чему ди-
виться: тому ли, что кузнец воскрес, тому ли, что кузнец смел к нему
прийти, или тому, что он нарядился таким щеголем и запорожцем. Но еще
больше изумился он, когда Вакула развязал платок и положил перед ним но-
вехонькую шапку и пояс, какого не видано было на селе, а сам повалился
ему в ноги и проговорил умоляющим голосом:
- Помилуй, батько! не гневись! вот тебе и нагайка: бей, сколько душа
пожелает, отдаюсь сам; во всем каюсь; бей, да не гневись только! Ты ж
когда-то братался с покойным батьком, вместе хлеб-соль ели и магарыч пи-
ли.
Чуб не без тайного удовольствия видел, как кузнец, который никому на
селе в ус не дул, сгибал в руке пятаки и подковы, как гречневые блины,
тот самый кузнец лежал у ног его.. Чтоб еще больше не уронить себя, Чуб
взял нагайку и ударил его три раза по спине.
- Ну, будет с тебя, вставай! старых людей всегда слушай! Забудем все,
что было меж нами! Ну, теперь говори, чего тебе хочется?
- Отдай, батько, за меня Оксану!
- Чуб немного подумал, поглядел на шапку и пояс: шапка была чудная,
пояс также не уступал ей; вспомнил о вероломной Солохе и сказал реши-
тельно:
- Добре! присылай сватов!
- Ай! - вскрикнула Оксана, переступив через порог и увидев кузнеца, и
вперила с изумлением и радостью в него очи.
- Погляди, какие я тебе принес черевики! - сказал Вакула, - те самые,
которые носит царица.
- Нет! нет! мне не нужно черевиков! - говорила она, махая руками и не
сводя с него очей, - я и без черевиков... - Далее она не договорила и
покраснела.
Кузнец подошел ближе, взял ее за руку; красавица и очи потупила. Еще
никогда не была она так чудно хороша. Восхищенный кузнец тихо поцеловал
ее, и лицо ее пуще загорелось, и она стала еще лучше.
Проезжал через Диканьку блаженной памяти архиерей, хвалил место, на
котором стоит село, и, проезжая по улице, остановился перед новою хатою.
- А чья это такая размалеванная хата? - спросил преосвященный у сто-
явшей близ дверей красивой женщины с дитятей на руках.
- Кузнеца Вакулы, - сказала ему, кланяясь, Оксана, потому что это
именно была она.
- Славно! славная работа! - сказал преосвященный, разглядывая двери и
окна. А окна все были обведены кругом красною краскою; на дверях же вез-
де были козаки на лошадях, с трубками в зубах.
Но еще больше похвалил преосвященный Вакулу, когда узнал, что он вы-
держал церковное покаяние и выкрасил даром весь левый крылос зеленою
краскою с красными цветами. Это, однако ж, не все: на стене сбоку, как
войдешь в церковь, намалевал Вакула черта в аду, такого гадкого, что все
плевали, когда проходили мимо; а бабы, как только расплакивалось у них
на руках дитя подносили его к картине и говорили: "Он бачь, яка кака на-
малевана!" - и дитя, удерживая слезенки, косилось на картину и жалось к
груди своей матери.
СТРАШНАЯ МЕСТЬ
I
Шумит, гремит конец Киева: есаул Горобець празднует свадьбу своего
сына. Наехало много людей к есаулу в гости. В старину любили хорошенько
поесть, еще лучше любили попить, а еще лучше любили повеселиться. Прие-
хал на гнедом коне своем и запорожец Микитка прямо с разгульной попойки
с Перешляя поля, где поил он семь дней и семь ночей королевских шляхти-
чей красным вином. Приехал и названый брат есаула, Данило Бурульбаш, с
другого берега Днепра, где, промеж двумя горами, был его хут
Чуб выпучил глаза, когда вошел к нему кузнец, и не знал, чему ди-
виться: тому ли, что кузнец воскрес, тому ли, что кузнец смел к нему
прийти, или тому, что он нарядился таким щеголем и запорожцем. Но еще
больше изумился он, когда Вакула развязал платок и положил перед ним но-
вехонькую шапку и пояс, какого не видано было на селе, а сам повалился
ему в ноги и проговорил умоляющим голосом:
- Помилуй, батько! не гневись! вот тебе и нагайка: бей, сколько душа
пожелает, отдаюсь сам; во всем каюсь; бей, да не гневись только! Ты ж
когда-то братался с покойным батьком, вместе хлеб-соль ели и магарыч пи-
ли.
Чуб не без тайного удовольствия видел, как кузнец, который никому на
селе в ус не дул, сгибал в руке пятаки и подковы, как гречневые блины,
тот самый кузнец лежал у ног его.. Чтоб еще больше не уронить себя, Чуб
взял нагайку и ударил его три раза по спине.
- Ну, будет с тебя, вставай! старых людей всегда слушай! Забудем все,
что было меж нами! Ну, теперь говори, чего тебе хочется?
- Отдай, батько, за меня Оксану!
- Чуб немного подумал, поглядел на шапку и пояс: шапка была чудная,
пояс также не уступал ей; вспомнил о вероломной Солохе и сказал реши-
тельно:
- Добре! присылай сватов!
- Ай! - вскрикнула Оксана, переступив через порог и увидев кузнеца, и
вперила с изумлением и радостью в него очи.
- Погляди, какие я тебе принес черевики! - сказал Вакула, - те самые,
которые носит царица.
- Нет! нет! мне не нужно черевиков! - говорила она, махая руками и не
сводя с него очей, - я и без черевиков... - Далее она не договорила и
покраснела.
Кузнец подошел ближе, взял ее за руку; красавица и очи потупила. Еще
никогда не была она так чудно хороша. Восхищенный кузнец тихо поцеловал
ее, и лицо ее пуще загорелось, и она стала еще лучше.
Проезжал через Диканьку блаженной памяти архиерей, хвалил место, на
котором стоит село, и, проезжая по улице, остановился перед новою хатою.
- А чья это такая размалеванная хата? - спросил преосвященный у сто-
явшей близ дверей красивой женщины с дитятей на руках.
- Кузнеца Вакулы, - сказала ему, кланяясь, Оксана, потому что это
именно была она.
- Славно! славная работа! - сказал преосвященный, разглядывая двери и
окна. А окна все были обведены кругом красною краскою; на дверях же вез-
де были козаки на лошадях, с трубками в зубах.
Но еще больше похвалил преосвященный Вакулу, когда узнал, что он вы-
держал церковное покаяние и выкрасил даром весь левый крылос зеленою
краскою с красными цветами. Это, однако ж, не все: на стене сбоку, как
войдешь в церковь, намалевал Вакула черта в аду, такого гадкого, что все
плевали, когда проходили мимо; а бабы, как только расплакивалось у них
на руках дитя подносили его к картине и говорили: "Он бачь, яка кака на-
малевана!" - и дитя, удерживая слезенки, косилось на картину и жалось к
груди своей матери.
СТРАШНАЯ МЕСТЬ
I
Шумит, гремит конец Киева: есаул Горобець празднует свадьбу своего
сына. Наехало много людей к есаулу в гости. В старину любили хорошенько
поесть, еще лучше любили попить, а еще лучше любили повеселиться. Прие-
хал на гнедом коне своем и запорожец Микитка прямо с разгульной попойки
с Перешляя поля, где поил он семь дней и семь ночей королевских шляхти-
чей красным вином. Приехал и названый брат есаула, Данило Бурульбаш, с
другого берега Днепра, где, промеж двумя горами, был его хут