одатый козел взбирал-
ся на самую крышу и дребезжал оттуда резким голосом, как городничий,
дразня выступавших по двору индеек и оборачиваяся задом, когда завидывал
своих неприятелей, мальчишек, издевавшихся над его бородою.
В сундуках у Чуба водилось много полотна, жупанов и старинных кунту-
шей с золотыми галунами: покойная жена его была щеголиха. В огороде,
кроме маку, капусты, подсолнечников, засевалось еще каждый год две нивы
табаку. Все это Солоха находила не лишним присоединить к своему хо-
зяйству, заранее размышляя о том, какой оно примет порядок, когда перей-
дет в ее руки, и удвоивала благосклонность к старому Чубу. А чтобы ка-
ким-нибудь образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери и не успел
прибрать всего себе, и тогда бы наверно не допустил ее мешаться ни во
что, она прибегнула к обыкновенному средству всех сорокалетних кумушек:
ссорить как можно чаще Чуба с кузнецом. Может быть, эти самые хитрости и
сметливость ее были виною, что кое-где начали поговаривать старухи,
особливо когда выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха
точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величи-
ною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый четверг черною
кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья, закричала
петухом, надела на голову шапку отца Кондрата и убежала назад.
Случилось, что тогда, когда старушки толковали об этом, пришел ка-
кой-то коровий пастух Тымиш Коростявый. Он не преминул рассказать, как
летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши
под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною
косою, в одной рубашке, начала доить коров, а он не мог пошевельнуться,
так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы
чем-то таким гадким, что он плевал после того целый день. Но все это
что-то сомнительно, потому что один только сорочинский заседатель может
увидеть ведьму. И оттого все именитые козаки махали руками, когда слыша-
ли такие речи. "Брешут сучи бабы!" - бывал обыкновенный ответ их.
Вылезши из печки и оправившись, Солоха, как добрая хозяйка, начала
убирать и ставить все к своему месту, но мешков не тронула: "Это Вакула
принес, пусть же сам и вынесет!" Черт между тем, когда еще влетал в тру-
бу, как-то нечаянно оборотившись, увидел Чуба об руку с кумом, уже дале-
ко от избы. Вмиг вылетел он из печки, перебежал им дорогу и начал разры-
вать со всех сторон кучи замерзшего снега. Поднялась метель. В воздухе
забелело. Снег метался взад и вперед сетью и угрожал залепить глаза, рот
и уши пешеходам. А черт улетел снова в трубу, в твердой уверенности, что
Чуб возвратится вместе с кумом назад, застанет кузнеца и отпотчует его
так, что он долго будет не в силах взять в руки кисть и малевать обидные
карикатуры.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо
в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову
капелюхи, угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была
притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще остава-
лось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешест-
венники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег
ничего не было видно.
- Стой, кум! мы, кажется, не туда идем, - сказал, немного отошедши,
Чуб, - я не вижу ни одной хаты. Эх, какая метель! Свороти-ка ты,
ся на самую крышу и дребезжал оттуда резким голосом, как городничий,
дразня выступавших по двору индеек и оборачиваяся задом, когда завидывал
своих неприятелей, мальчишек, издевавшихся над его бородою.
В сундуках у Чуба водилось много полотна, жупанов и старинных кунту-
шей с золотыми галунами: покойная жена его была щеголиха. В огороде,
кроме маку, капусты, подсолнечников, засевалось еще каждый год две нивы
табаку. Все это Солоха находила не лишним присоединить к своему хо-
зяйству, заранее размышляя о том, какой оно примет порядок, когда перей-
дет в ее руки, и удвоивала благосклонность к старому Чубу. А чтобы ка-
ким-нибудь образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери и не успел
прибрать всего себе, и тогда бы наверно не допустил ее мешаться ни во
что, она прибегнула к обыкновенному средству всех сорокалетних кумушек:
ссорить как можно чаще Чуба с кузнецом. Может быть, эти самые хитрости и
сметливость ее были виною, что кое-где начали поговаривать старухи,
особливо когда выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха
точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величи-
ною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый четверг черною
кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья, закричала
петухом, надела на голову шапку отца Кондрата и убежала назад.
Случилось, что тогда, когда старушки толковали об этом, пришел ка-
кой-то коровий пастух Тымиш Коростявый. Он не преминул рассказать, как
летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши
под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною
косою, в одной рубашке, начала доить коров, а он не мог пошевельнуться,
так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы
чем-то таким гадким, что он плевал после того целый день. Но все это
что-то сомнительно, потому что один только сорочинский заседатель может
увидеть ведьму. И оттого все именитые козаки махали руками, когда слыша-
ли такие речи. "Брешут сучи бабы!" - бывал обыкновенный ответ их.
Вылезши из печки и оправившись, Солоха, как добрая хозяйка, начала
убирать и ставить все к своему месту, но мешков не тронула: "Это Вакула
принес, пусть же сам и вынесет!" Черт между тем, когда еще влетал в тру-
бу, как-то нечаянно оборотившись, увидел Чуба об руку с кумом, уже дале-
ко от избы. Вмиг вылетел он из печки, перебежал им дорогу и начал разры-
вать со всех сторон кучи замерзшего снега. Поднялась метель. В воздухе
забелело. Снег метался взад и вперед сетью и угрожал залепить глаза, рот
и уши пешеходам. А черт улетел снова в трубу, в твердой уверенности, что
Чуб возвратится вместе с кумом назад, застанет кузнеца и отпотчует его
так, что он долго будет не в силах взять в руки кисть и малевать обидные
карикатуры.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо
в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову
капелюхи, угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была
притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще остава-
лось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешест-
венники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег
ничего не было видно.
- Стой, кум! мы, кажется, не туда идем, - сказал, немного отошедши,
Чуб, - я не вижу ни одной хаты. Эх, какая метель! Свороти-ка ты,