застанет. Может, и того,
будет можно... Вишь, как больно поколотил проклятый кузнец!
Тут Чуб, почесав свою спину, отправился в другую сторону. Приятность,
ожидавшая его впереди при свидании с Солохою, умаливала немного боль и
делала нечувствительным и самый мороз, который трещал по всем улицам, не
заглушаемый вьюжным свистом. По временам на лице его, которого бороду и
усы метель намылила снегом проворнее всякого цирюльника, тирански хвата-
ющего за нос свою жертву, показывалась полусладкая мина. Но если бы, од-
нако ж, снег не крестил взад и вперед всего перед глазами, то долго еще
можно было бы видеть, как Чуб останавливался, почесывал спину, произно-
сил: "Больно поколотил проклятый кузнец!" - и снова отправлялся в путь.
В то время, когда проворный франт с хвостом и козлиною бородою летал
из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него на перевязи при боку ла-
дунка, в которую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно зацепив-
шись в печке, растворилась и месяц, пользуясь этим случаем, вылетел че-
рез трубу Солохиной хаты и плавно поднялся по небу. Все осветилось. Ме-
тели как не бывало. Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсы-
пался хрустальными звездами. Мороз как бы потеплел. Толпы парубков и де-
вушек показались с мешками. Песни зазвенели, и под редкою хатою не тол-
пились колядующие.
Чудно блещет месяц! Трудно рассказать, как хорошо потолкаться в такую
ночь между кучею хохочущих и поющих девушек и между парубками, готовыми
на все шутки и выдумки, какие может только внушить весело смеющаяся
ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза еще живее горят щеки; а на
шалости сам лукавый подталкивает сзади.
Кучи девушек с мешками вломились в хату Чуба, окружили Оксану. Крик,
хохот, рассказы оглушили кузнеца. Все наперерыв спешили рассказать кра-
савице что-нибудь новое, выгружали мешки и хвастались паляницами, колба-
сами, варениками, которых успели уже набрать довольно за свои колядки.
Оксана, казалось, была в совершенном удовольствии и радости, болтала то
с той, то с другою и хохотала без умолку. С какой-то досадою и завистью
глядел кузнец на такую веселость и на этот раз проклинал колядки, хотя
сам бывал от них без ума.
- Э, Одарка! - сказала веселая красавица, оборотившись к одной из де-
вушек, - у тебя новые черевики! Ах, какие хорошие! и с золотом! Хорошо
тебе, Одарка, у тебя есть такой человек, который все тебе покупает; а
мне некому достать такие славные черевики.
- Не тужи, моя ненаглядная Оксана! - подхватил кузнец, - я тебе дос-
тану такие черевики, какие редкая панночка носит.
- Ты? - сказала, скоро и надменно поглядев на него, Оксана. - Посмот-
рю я, где ты достанешь черевики, которые могла бы я надеть на свою ногу.
Разве принесешь те самые, которые носит царица.
- Видишь, какие захотела! - закричала со смехом девичья толпа.
- Да, - продолжала гордо красавица, - будьте все вы свидетельницы:
если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то
вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.
Девушки увели с собою капризную красавицу.
- Смейся, смейся! - говорил кузнец, выходя вслед за ними. - Я сам
смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой. Она
меня не любит, - ну, бог с ней! будто только на всем свете одна Оксана.
Слава богу, девчат много хороших и без нее на селе. Да что Оксана? с нее
никогда не будет доброй хозяйки; она только мастерица
будет можно... Вишь, как больно поколотил проклятый кузнец!
Тут Чуб, почесав свою спину, отправился в другую сторону. Приятность,
ожидавшая его впереди при свидании с Солохою, умаливала немного боль и
делала нечувствительным и самый мороз, который трещал по всем улицам, не
заглушаемый вьюжным свистом. По временам на лице его, которого бороду и
усы метель намылила снегом проворнее всякого цирюльника, тирански хвата-
ющего за нос свою жертву, показывалась полусладкая мина. Но если бы, од-
нако ж, снег не крестил взад и вперед всего перед глазами, то долго еще
можно было бы видеть, как Чуб останавливался, почесывал спину, произно-
сил: "Больно поколотил проклятый кузнец!" - и снова отправлялся в путь.
В то время, когда проворный франт с хвостом и козлиною бородою летал
из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него на перевязи при боку ла-
дунка, в которую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно зацепив-
шись в печке, растворилась и месяц, пользуясь этим случаем, вылетел че-
рез трубу Солохиной хаты и плавно поднялся по небу. Все осветилось. Ме-
тели как не бывало. Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсы-
пался хрустальными звездами. Мороз как бы потеплел. Толпы парубков и де-
вушек показались с мешками. Песни зазвенели, и под редкою хатою не тол-
пились колядующие.
Чудно блещет месяц! Трудно рассказать, как хорошо потолкаться в такую
ночь между кучею хохочущих и поющих девушек и между парубками, готовыми
на все шутки и выдумки, какие может только внушить весело смеющаяся
ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза еще живее горят щеки; а на
шалости сам лукавый подталкивает сзади.
Кучи девушек с мешками вломились в хату Чуба, окружили Оксану. Крик,
хохот, рассказы оглушили кузнеца. Все наперерыв спешили рассказать кра-
савице что-нибудь новое, выгружали мешки и хвастались паляницами, колба-
сами, варениками, которых успели уже набрать довольно за свои колядки.
Оксана, казалось, была в совершенном удовольствии и радости, болтала то
с той, то с другою и хохотала без умолку. С какой-то досадою и завистью
глядел кузнец на такую веселость и на этот раз проклинал колядки, хотя
сам бывал от них без ума.
- Э, Одарка! - сказала веселая красавица, оборотившись к одной из де-
вушек, - у тебя новые черевики! Ах, какие хорошие! и с золотом! Хорошо
тебе, Одарка, у тебя есть такой человек, который все тебе покупает; а
мне некому достать такие славные черевики.
- Не тужи, моя ненаглядная Оксана! - подхватил кузнец, - я тебе дос-
тану такие черевики, какие редкая панночка носит.
- Ты? - сказала, скоро и надменно поглядев на него, Оксана. - Посмот-
рю я, где ты достанешь черевики, которые могла бы я надеть на свою ногу.
Разве принесешь те самые, которые носит царица.
- Видишь, какие захотела! - закричала со смехом девичья толпа.
- Да, - продолжала гордо красавица, - будьте все вы свидетельницы:
если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то
вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.
Девушки увели с собою капризную красавицу.
- Смейся, смейся! - говорил кузнец, выходя вслед за ними. - Я сам
смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой. Она
меня не любит, - ну, бог с ней! будто только на всем свете одна Оксана.
Слава богу, девчат много хороших и без нее на селе. Да что Оксана? с нее
никогда не будет доброй хозяйки; она только мастерица