крайней мере, другому посмеяться надо мною.
Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более моего; я отучу..."
Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос: "Отвори!" - прервал
его размышления.
- Постой, я сам отворю, - сказал кузнец и вышел в сени, в намерении
отломать с досады бока первому попавшемуся человеку.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыги-
вал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь
отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто
толкался от утра до утра в аду, где, как известно, не так холодно, как у
нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом
деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким
обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Ведьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то что была тепло
одета; и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши себя в
такое положение, как человек, летящий на коньках, не сдвинувшись ни од-
ним суставом, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горе, и
прямо в трубу.
Черт таким же порядком отправился вслед за нею. Но так как это живот-
ное проворнее всякого франта в чулках, то не мудрено, что он наехал при
самом входе в трубу на шею своей любовницы, и оба очутились в просторной
печке между горшками.
Путешественница отодвинула потихоньку заслонку, поглядеть, не назвал
ли сын ее Вакула в хату гостей, но, увидевши, что никого не было, выклю-
чая только мешки, которые лежали посереди хаты, вылезла из печки, скину-
ла теплый кожух, оправилась, и никто бы не мог узнать, что она за минуту
назад ездила на метле.
Мать кузнеца Вакулы имела от роду не больше сорока лет. Она была ни
хороша, ни дурна собою. Трудно и быть хорошею в такие года. Однако ж она
так умела причаровать к себе самых степенных козаков (которым, не меша-
ет, между прочим, заметить, мало было нужды до красоты), что к ней хажи-
вал и голова, и дьяк Осип Никифорович (конечно, если дьячихи не было до-
ма), и козак Корний Чуб, и козак Касьян Свербыгуз. И, к чести ее ска-
зать, она умела искусно обходиться с ними. Ни одному из них и в ум не
приходило, что у него есть соперник. Шел ли набожный мужик, или дворя-
нин, как называют себя козаки, одетый в кобеняк с видлогою, в воскре-
сенье в церковь или, если дурная погода, в шинок, - как не зайти к Соло-
хе, не поесть жирных с сметаною вареников и не поболтать в теплой избе с
говорливой и угодливой хозяйкой. И дворянин нарочно для этого давал
большой крюк, прежде чем достигал шинка, и называл это - заходить по до-
роге. А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую
плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади
нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк
уже верно закашливался и прищуривал невольно в ту сторону глаза; голова
гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ его сосе-
ду: "Эх, добрая баба! черт-баба!"
Солоха кланялась каждому, и каждый думал, что она кланяется ему одно-
му. Но охотник мешаться в чужие дела тотчас бы заметил, что Солоха была
приветливее всего с козаком Чубом. Чуб был вдов; восемь скирд хлеба
всегда стояли перед его хатою. Две пары дюжих волов всякий раз высовыва-
ли свои головы из плетеного сарая на улицу и мычали, когда завидывали
шедшую куму - корову, или дядю - толстого быка. Бор
Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более моего; я отучу..."
Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос: "Отвори!" - прервал
его размышления.
- Постой, я сам отворю, - сказал кузнец и вышел в сени, в намерении
отломать с досады бока первому попавшемуся человеку.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыги-
вал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь
отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто
толкался от утра до утра в аду, где, как известно, не так холодно, как у
нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом
деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким
обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Ведьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то что была тепло
одета; и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши себя в
такое положение, как человек, летящий на коньках, не сдвинувшись ни од-
ним суставом, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горе, и
прямо в трубу.
Черт таким же порядком отправился вслед за нею. Но так как это живот-
ное проворнее всякого франта в чулках, то не мудрено, что он наехал при
самом входе в трубу на шею своей любовницы, и оба очутились в просторной
печке между горшками.
Путешественница отодвинула потихоньку заслонку, поглядеть, не назвал
ли сын ее Вакула в хату гостей, но, увидевши, что никого не было, выклю-
чая только мешки, которые лежали посереди хаты, вылезла из печки, скину-
ла теплый кожух, оправилась, и никто бы не мог узнать, что она за минуту
назад ездила на метле.
Мать кузнеца Вакулы имела от роду не больше сорока лет. Она была ни
хороша, ни дурна собою. Трудно и быть хорошею в такие года. Однако ж она
так умела причаровать к себе самых степенных козаков (которым, не меша-
ет, между прочим, заметить, мало было нужды до красоты), что к ней хажи-
вал и голова, и дьяк Осип Никифорович (конечно, если дьячихи не было до-
ма), и козак Корний Чуб, и козак Касьян Свербыгуз. И, к чести ее ска-
зать, она умела искусно обходиться с ними. Ни одному из них и в ум не
приходило, что у него есть соперник. Шел ли набожный мужик, или дворя-
нин, как называют себя козаки, одетый в кобеняк с видлогою, в воскре-
сенье в церковь или, если дурная погода, в шинок, - как не зайти к Соло-
хе, не поесть жирных с сметаною вареников и не поболтать в теплой избе с
говорливой и угодливой хозяйкой. И дворянин нарочно для этого давал
большой крюк, прежде чем достигал шинка, и называл это - заходить по до-
роге. А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую
плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади
нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк
уже верно закашливался и прищуривал невольно в ту сторону глаза; голова
гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ его сосе-
ду: "Эх, добрая баба! черт-баба!"
Солоха кланялась каждому, и каждый думал, что она кланяется ему одно-
му. Но охотник мешаться в чужие дела тотчас бы заметил, что Солоха была
приветливее всего с козаком Чубом. Чуб был вдов; восемь скирд хлеба
всегда стояли перед его хатою. Две пары дюжих волов всякий раз высовыва-
ли свои головы из плетеного сарая на улицу и мычали, когда завидывали
шедшую куму - корову, или дядю - толстого быка. Бор