иг пронюхаете, когда отцов нет дома. О, я знаю вас! Что, сундук мой
готов?
- Будет готов, мое серденько, после праздника будет готов. Если бы ты
знала, сколько возился около него: две ночи не выходил из кузницы; зато
ни у одной поповны не будет такого сундука, Железо на оковку положил та-
кое, какого не клал на сотникову таратайку, когда ходил на работу в Пол-
таву. А как будет расписан! Хоть весь околоток вы'ходи своими беленькими
ножками, не найдешь такого! По всему полю будут раскиданы красные и си-
ние цветы. Гореть будет, как жар. Не сердись же на меня! Позволь хоть
поговорить, хоть поглядеть на тебя!
- Кто же тебе запрещает, говори и гляди!
Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и стала поправлять
на голове свои косы. Взглянула на шею, на новую сорочку, вышитую шелком,
и тонкое чувство самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах
и отсветилось в очах.
- Позволь и мне сесть возле тебя! - сказал кузнец.
- Садись, - проговорила Оксана, сохраняя в устах и в довольных очах
то же самое чувство.
- Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! - произнес
ободренный кузнец и прижал ее к себе, в намерении схватить поцелуй; но
Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже на неприметном расстоянии
от губ кузнеца, и оттолкнула его.
- Чего тебе еще хочется? Ему когда мед, так и ложка нужна! Поди
прочь, у тебя руки жестче железа. Да и сам ты пахнешь дымом. Я думаю,
меня всю обмарал сажею.
Тут она поднесла зеркало и снова начала перед ним охорашиваться.
"Не любит она меня, - думал про себя, повеся голову, кузнец. - Ей всё
игрушки; а я стою перед нею как дурак и очей не свожу с нее. И все бы
стоял перед нею, и век бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего бы я
не дал, чтобы узнать, что у нее на сердце, кого она любит! Но нет, ей и
нужды нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я
за грустью не вижу света; а я ее так люблю, как ни один человек на свете
не любил и не будет никогда любить".
- Правда ли, что твоя мать ведьма? - произнесла Оксана и засмеялась;
и кузнец почувствовал, что внутри его все засмеялось. Смех этот как буд-
то разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувших жилах, и со всем тем
досада запала в его душу, что он не во власти расцеловать так приятно
засмеявшееся лицо.
- Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни есть доро-
гого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: "Кузнец Вакула, проси
у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прика-
жу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молота-
ми". - "Не хочу, - сказал бы я царю, - ни каменьев дорогих, ни золотой
кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!"
- Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он
не женится на твоей матери, - проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана.
- Однако ж дивчата не приходят... Что б это значило? Давно уже пора ко-
лядовать. Мне становится скучно.
- Бог с ними, моя красавица!
- Как бы не так! с ними, верно, придут парубки. Тут-то пойдут балы.
Воображаю, каких наговорят смешных историй!
- Так тебе весело с ними?
- Да уж веселее, чем с тобою. А! кто-то стукнул; верно, дивчата с па-
рубками.
"Чего мне больше ждать? - говорил сам с собою кузнец. - Она издевает-
ся надо мною. Ей я столько же дорог, как перержавевшая подкова. Но если
ж так, не достанется, по
готов?
- Будет готов, мое серденько, после праздника будет готов. Если бы ты
знала, сколько возился около него: две ночи не выходил из кузницы; зато
ни у одной поповны не будет такого сундука, Железо на оковку положил та-
кое, какого не клал на сотникову таратайку, когда ходил на работу в Пол-
таву. А как будет расписан! Хоть весь околоток вы'ходи своими беленькими
ножками, не найдешь такого! По всему полю будут раскиданы красные и си-
ние цветы. Гореть будет, как жар. Не сердись же на меня! Позволь хоть
поговорить, хоть поглядеть на тебя!
- Кто же тебе запрещает, говори и гляди!
Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и стала поправлять
на голове свои косы. Взглянула на шею, на новую сорочку, вышитую шелком,
и тонкое чувство самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах
и отсветилось в очах.
- Позволь и мне сесть возле тебя! - сказал кузнец.
- Садись, - проговорила Оксана, сохраняя в устах и в довольных очах
то же самое чувство.
- Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! - произнес
ободренный кузнец и прижал ее к себе, в намерении схватить поцелуй; но
Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже на неприметном расстоянии
от губ кузнеца, и оттолкнула его.
- Чего тебе еще хочется? Ему когда мед, так и ложка нужна! Поди
прочь, у тебя руки жестче железа. Да и сам ты пахнешь дымом. Я думаю,
меня всю обмарал сажею.
Тут она поднесла зеркало и снова начала перед ним охорашиваться.
"Не любит она меня, - думал про себя, повеся голову, кузнец. - Ей всё
игрушки; а я стою перед нею как дурак и очей не свожу с нее. И все бы
стоял перед нею, и век бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего бы я
не дал, чтобы узнать, что у нее на сердце, кого она любит! Но нет, ей и
нужды нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я
за грустью не вижу света; а я ее так люблю, как ни один человек на свете
не любил и не будет никогда любить".
- Правда ли, что твоя мать ведьма? - произнесла Оксана и засмеялась;
и кузнец почувствовал, что внутри его все засмеялось. Смех этот как буд-
то разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувших жилах, и со всем тем
досада запала в его душу, что он не во власти расцеловать так приятно
засмеявшееся лицо.
- Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни есть доро-
гого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: "Кузнец Вакула, проси
у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прика-
жу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молота-
ми". - "Не хочу, - сказал бы я царю, - ни каменьев дорогих, ни золотой
кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!"
- Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он
не женится на твоей матери, - проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана.
- Однако ж дивчата не приходят... Что б это значило? Давно уже пора ко-
лядовать. Мне становится скучно.
- Бог с ними, моя красавица!
- Как бы не так! с ними, верно, придут парубки. Тут-то пойдут балы.
Воображаю, каких наговорят смешных историй!
- Так тебе весело с ними?
- Да уж веселее, чем с тобою. А! кто-то стукнул; верно, дивчата с па-
рубками.
"Чего мне больше ждать? - говорил сам с собою кузнец. - Она издевает-
ся надо мною. Ей я столько же дорог, как перержавевшая подкова. Но если
ж так, не достанется, по