рядиться. Нет,
полно, пора перестать дурачиться.
Но в самое то время, когда кузнец готовился быть решительным, ка-
кой-то злой дух проносил пред ним смеющийся образ Оксаны, говорившей
насмешливо: "Достань, кузнец, царицыны черевики, выйду за тебя замуж!"
Все в нем волновалось, и он думал только об одной Оксане.
Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо, спешили из одной ули-
цы в другую. Но кузнец шел и ничего не видал и не участвовал в тех весе-
лостях, которые когда-то любил более всех.
Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее руку с та-
кими ужимками, как заседатель у поповны, брался за сердце, охал и сказал
напрямик, что если она не согласится удовлетворить его страсти и, как
водится, наградить, то он готов на все: кинется в воду, а душу отправит
прямо в пекло. Солоха была не так жестока, притом же черт, как известно,
действовал с нею заодно. Она таки любила видеть волочившуюся за собою
толпу и редко бывала без компании; этот вечер, однако ж, думала провесть
одна, потому что все именитые обитатели села званы были на кутью к
дьяку. Но все пошло иначе: черт только что представил свое требование,
как вдруг послышался голос дюжего головы. Солоха побежала отворить
дверь, а проворный черт влез в лежавший мешок.
Голова, стряхнув с своих капелюх снег и выпивши из рук Солохи чарку
водки, рассказал, что он не пошел к дьяку, потому что поднялась метель;
а увидевши свет в ее хате, завернул к ней, в намерении провесть вечер с
нею.
Не успел голова это сказать, как в дверь послышался стук и голос
дьяка.
- Спрячь меня куда-нибудь, - шептал голова. - Мне не хочется теперь
встретиться с дьяком.
Солома думала долго, куда спрятать такого плотного гостя; наконец
выбрала самый болыпой мешок с углем; уголь высыпала в кадку, и дюжий го-
лова влез с усами, с головою и с капелюхами в мешок.
Дьяк вошел, покряхтывая и потирая руки, и рассказал, что у него не
был никто и что он сердечно рад этому случаю погулять немного у нее и не
испугался метели, Тут он подошел к ней ближе, кашлянул, усмехнулся, дот-
ронулся своими длинными пальцами ее обнаженной полной руки и произнес с
таким видом, в котором выказывалось и лукавство, и самодовольствие:
- А что это у вас, великолепная Солоха? - И, сказавши это, отскочил
он несколько назад.
- Как что? Рука, Осип Никифорович! - отвечала Солоха.
- Гм! рука! хе! хе! хе! - произнес сердечно довольный своим началом
дьяк и прошелся по комнате.
- А это что у вас, дражайшая Солоха? - произнес он с таким же видом,
приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою за шею, и таким же по-
рядком отскочив назад.
- Будто не видите, Осип Никифорович! - отвечала Солоха. - Шея, а на
шее монисто.
- Гм! на шее монисто! хе! хе! хе! - И дьяк снова прошелся по комнате,
потирая руки.
- А это что у вас, несравненная Солоха?.. - Неизвестно, к чему бы те-
перь притронулся дьяк своими длинными пальцами, как вдруг послышался в
дверь стук и голос козака Чуба.
- Ах, боже мой, стороннее лицо! - закричал в испуге дьяк. - Что те-
перь, если застанут особу моего звания?.. Дойдет до отца Кондрата!..
Но опасения дьяка были другого рода: он боялся более того, чтобы не
узнала его половина, которая и без того страшною рукою своею сделала из
его толстой косы самую узенькую.
- Ради бога, добродетельная Солоха, - говорил он, дрожа всем телом. -
Ваша доброта, как говорит
полно, пора перестать дурачиться.
Но в самое то время, когда кузнец готовился быть решительным, ка-
кой-то злой дух проносил пред ним смеющийся образ Оксаны, говорившей
насмешливо: "Достань, кузнец, царицыны черевики, выйду за тебя замуж!"
Все в нем волновалось, и он думал только об одной Оксане.
Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо, спешили из одной ули-
цы в другую. Но кузнец шел и ничего не видал и не участвовал в тех весе-
лостях, которые когда-то любил более всех.
Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее руку с та-
кими ужимками, как заседатель у поповны, брался за сердце, охал и сказал
напрямик, что если она не согласится удовлетворить его страсти и, как
водится, наградить, то он готов на все: кинется в воду, а душу отправит
прямо в пекло. Солоха была не так жестока, притом же черт, как известно,
действовал с нею заодно. Она таки любила видеть волочившуюся за собою
толпу и редко бывала без компании; этот вечер, однако ж, думала провесть
одна, потому что все именитые обитатели села званы были на кутью к
дьяку. Но все пошло иначе: черт только что представил свое требование,
как вдруг послышался голос дюжего головы. Солоха побежала отворить
дверь, а проворный черт влез в лежавший мешок.
Голова, стряхнув с своих капелюх снег и выпивши из рук Солохи чарку
водки, рассказал, что он не пошел к дьяку, потому что поднялась метель;
а увидевши свет в ее хате, завернул к ней, в намерении провесть вечер с
нею.
Не успел голова это сказать, как в дверь послышался стук и голос
дьяка.
- Спрячь меня куда-нибудь, - шептал голова. - Мне не хочется теперь
встретиться с дьяком.
Солома думала долго, куда спрятать такого плотного гостя; наконец
выбрала самый болыпой мешок с углем; уголь высыпала в кадку, и дюжий го-
лова влез с усами, с головою и с капелюхами в мешок.
Дьяк вошел, покряхтывая и потирая руки, и рассказал, что у него не
был никто и что он сердечно рад этому случаю погулять немного у нее и не
испугался метели, Тут он подошел к ней ближе, кашлянул, усмехнулся, дот-
ронулся своими длинными пальцами ее обнаженной полной руки и произнес с
таким видом, в котором выказывалось и лукавство, и самодовольствие:
- А что это у вас, великолепная Солоха? - И, сказавши это, отскочил
он несколько назад.
- Как что? Рука, Осип Никифорович! - отвечала Солоха.
- Гм! рука! хе! хе! хе! - произнес сердечно довольный своим началом
дьяк и прошелся по комнате.
- А это что у вас, дражайшая Солоха? - произнес он с таким же видом,
приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою за шею, и таким же по-
рядком отскочив назад.
- Будто не видите, Осип Никифорович! - отвечала Солоха. - Шея, а на
шее монисто.
- Гм! на шее монисто! хе! хе! хе! - И дьяк снова прошелся по комнате,
потирая руки.
- А это что у вас, несравненная Солоха?.. - Неизвестно, к чему бы те-
перь притронулся дьяк своими длинными пальцами, как вдруг послышался в
дверь стук и голос козака Чуба.
- Ах, боже мой, стороннее лицо! - закричал в испуге дьяк. - Что те-
перь, если застанут особу моего звания?.. Дойдет до отца Кондрата!..
Но опасения дьяка были другого рода: он боялся более того, чтобы не
узнала его половина, которая и без того страшною рукою своею сделала из
его толстой косы самую узенькую.
- Ради бога, добродетельная Солоха, - говорил он, дрожа всем телом. -
Ваша доброта, как говорит