!
Сказавши это, он уже и досадовал на себя, что сказал. Ему было очень
неприятно тащиться в такую ночь; но его утешало то, что он сам нарочно
этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали.
Кум, не выразив на лице своем ни малейшего движения досады, как чело-
век, которому решительно все равно, сидеть ли дома или тащиться из дому,
обсмотрелся, почесал палочкой батога свои плечи, и два кума отправились
в дорогу.
Теперь посмотрим, что делает, оставшись одна, красавица дочка. Оксане
не минуло еще и семнадцати лет, как во всем почти свете, и по ту сторону
Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее.
Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было еще никогда и
не будет никогда на селе. Оксана знала и слышала все, что про нее гово-
рили, и была капризна, как красавица. Если бы она ходила не в плахте и
запаске, а в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех своих девок. Па-
рубки гонялись за нею толпами, но, потерявши терпение, оставляли ма-
ло-помалу и обращались к другим, не так избалованным. Один только кузнец
был упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то что и с ним
поступаемо было ничуть не лучше, как с другими.
По выходе отца своего она долго еще принаряживалась и жеманилась пе-
ред небольшим в оловянных рамках зеркалом и не могла налюбоваться собою.
"Что людям вздумалось расславлять, будто я хороша? - говорила она, как
бы рассеянно, для того только, чтобы об чем-нибудь поболтать с собою. -
Лгут люди, я совсем не хороша". Но мелькнувшее в зеркале свежее, живое в
детской юности лицо с блестящими черными очами и невыразимо приятной ус-
мешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное. "Разве черные брови
и очи мои, - продолжала красавица, не выпуская зеркала, - так хороши,
что уже равных им нет и на свете? Что тут хорошего в этом вздернутом
кверху носе? и в щеках? и в губах? Будто хороши мои черные косы? Ух! их
можно испугаться вечером: они, как длинные змеи, перевились и обвились
вокруг моей головы. Я вижу теперь, что я совсем не хороша! - и, отдвигая
несколько подалее от себя зеркало, вскрикнула: - Нет, хороша я! Ах, как
хороша! Чудо! Какую радость принесу я тому, кого буду женою! Как будет
любоваться мною мой муж! Он не вспомнит себя. Он зацелует меня нас-
мерть".
- Чудная девка! - прошептал вошедший тихо кузнец, - и хвастовства у
нее мало! С час стоит, глядясь в зеркало, и не наглядится, и еще хвалит
себя вслух!
"Да, парубки, вам ли чета я? вы поглядите на меня, - продолжала хоро-
шенькая кокетка, - как я плавно выступаю; у меня сорочка шита красным
шелком. А какие ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Все
это накупил мне отец мой для того, чтобы на мне женился самый лучший мо-
лодец на свете!" И, усмехнувшись, поворотилась она в другую сторону и
увидела кузнеца...
Вскрикнула и сурово остановилась перед ним.
Кузнец и руки опустил.
Трудно рассказать, что выражало смугловатое лицо чудной девушки: и
суровость в нем была видна, и сквозь суровость какая-то издевка над сму-
тившимся кузнецом, и едва заметная краска досады тонко разливалась по
лицу; и все это так смешалось и так было неизобразимо хорошо, что расце-
ловать ее миллион раз - вот все, что можно было сделать тогда наилучше-
го.
- Зачем ты пришел сюда? - так начала говорить Оксана. - Разве хочет-
ся, чтобы выгнала за дверь лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам.
Вм
Сказавши это, он уже и досадовал на себя, что сказал. Ему было очень
неприятно тащиться в такую ночь; но его утешало то, что он сам нарочно
этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали.
Кум, не выразив на лице своем ни малейшего движения досады, как чело-
век, которому решительно все равно, сидеть ли дома или тащиться из дому,
обсмотрелся, почесал палочкой батога свои плечи, и два кума отправились
в дорогу.
Теперь посмотрим, что делает, оставшись одна, красавица дочка. Оксане
не минуло еще и семнадцати лет, как во всем почти свете, и по ту сторону
Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее.
Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было еще никогда и
не будет никогда на селе. Оксана знала и слышала все, что про нее гово-
рили, и была капризна, как красавица. Если бы она ходила не в плахте и
запаске, а в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех своих девок. Па-
рубки гонялись за нею толпами, но, потерявши терпение, оставляли ма-
ло-помалу и обращались к другим, не так избалованным. Один только кузнец
был упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то что и с ним
поступаемо было ничуть не лучше, как с другими.
По выходе отца своего она долго еще принаряживалась и жеманилась пе-
ред небольшим в оловянных рамках зеркалом и не могла налюбоваться собою.
"Что людям вздумалось расславлять, будто я хороша? - говорила она, как
бы рассеянно, для того только, чтобы об чем-нибудь поболтать с собою. -
Лгут люди, я совсем не хороша". Но мелькнувшее в зеркале свежее, живое в
детской юности лицо с блестящими черными очами и невыразимо приятной ус-
мешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное. "Разве черные брови
и очи мои, - продолжала красавица, не выпуская зеркала, - так хороши,
что уже равных им нет и на свете? Что тут хорошего в этом вздернутом
кверху носе? и в щеках? и в губах? Будто хороши мои черные косы? Ух! их
можно испугаться вечером: они, как длинные змеи, перевились и обвились
вокруг моей головы. Я вижу теперь, что я совсем не хороша! - и, отдвигая
несколько подалее от себя зеркало, вскрикнула: - Нет, хороша я! Ах, как
хороша! Чудо! Какую радость принесу я тому, кого буду женою! Как будет
любоваться мною мой муж! Он не вспомнит себя. Он зацелует меня нас-
мерть".
- Чудная девка! - прошептал вошедший тихо кузнец, - и хвастовства у
нее мало! С час стоит, глядясь в зеркало, и не наглядится, и еще хвалит
себя вслух!
"Да, парубки, вам ли чета я? вы поглядите на меня, - продолжала хоро-
шенькая кокетка, - как я плавно выступаю; у меня сорочка шита красным
шелком. А какие ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Все
это накупил мне отец мой для того, чтобы на мне женился самый лучший мо-
лодец на свете!" И, усмехнувшись, поворотилась она в другую сторону и
увидела кузнеца...
Вскрикнула и сурово остановилась перед ним.
Кузнец и руки опустил.
Трудно рассказать, что выражало смугловатое лицо чудной девушки: и
суровость в нем была видна, и сквозь суровость какая-то издевка над сму-
тившимся кузнецом, и едва заметная краска досады тонко разливалась по
лицу; и все это так смешалось и так было неизобразимо хорошо, что расце-
ловать ее миллион раз - вот все, что можно было сделать тогда наилучше-
го.
- Зачем ты пришел сюда? - так начала говорить Оксана. - Разве хочет-
ся, чтобы выгнала за дверь лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам.
Вм