вом, все лезет в люди! Когда эти
люди не будут суетны! Можно побиться об заклад, что многим покажется
удивительно видеть черта, пустившегося и себе туда же. Досаднее всего
то, что он, верно, воображает себя красавцем, между тем как фигура -
взглянуть совестно. Рожа, как говорит Фома Григорьевич, мерзость мер-
зостью, однако ж и он строит любовные куры! Но на небе и под небом так
сделалось темно, что ничего нельзя уже было видеть, что происходило да-
лее между ними.
- Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? - говорил козак Чуб,
выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе,
мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не
прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бо-
роду за неимением бритвы. - Там теперь будет добрая попойка! - продолжал
Чуб, осклабив при этом свое лицо. - Как бы только нам не опоздать.
При сем Чуб поправил свой пояс, перехватывавший плотно его тулуп,
нахлобучил крепче свою шапку, стиснул в руке кнут - страх и грозу докуч-
ливых собак; но, взглянув вверх, остановился...
- Что за дьявол! Смотри! смотри, Панас!..
- Что? - произнес кум и поднял свою голову также вверх.
- Как что? месяца нет!
- Что за пропасть! В самом деле нет месяца.
- То-то что нет, - выговорил Чуб с некоторою досадою на неизменное
равнодушие кума. - Тебе небось и нужды нет.
- А что мне делать!
- Надобно же было, - продолжал Чуб, утирая рукавом усы, - какому-то
дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вме-
шаться!.. Право, как будто на смех... Нарочно, сидевши в хате, глядел в
окно: ночь - чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как
днем. Не успел выйти за дверь - и вот, хоть глаз выколи!
Чуб долго еще ворчал и бранился, а между тем в то же время раздумы-
вал, на что бы решиться. Ему до смерти хотелось покалякать о всяком
вздоре у дьяка, где, без всякого сомнения, сидел уже и голова, и приез-
жий бас, и дегтярь Микита, ездивший через каждые две недели в Полтаву на
торги и отпускавший такие шутки, что все миряне брались за животы со
смеху. Уже видел Чуб мысленно стоявшую на столе варенуху. Все это было
заманчиво, правда; но темнота ночи напомнила ему о той лени, которая так
мила всем козакам. Как бы хорошо теперь лежать, поджавши под себя ноги,
на лежанке, курить спокойно люльку и слушать сквозь упоительную дремоту
колядки и песни веселых парубков и девушек, толпящихся кучами под окна-
ми. Он бы, без всякого сомнения, решился на последнее, если бы был один,
но теперь обоим не так скучно и страшно идти темною ночью, да и не хоте-
лось-таки показаться перед другими ленивым или трусливым. Окончивши поб-
ранки, обратился он снова к куму:
- Так нет, кум, месяца?
- Нет.
- Чудно, право! А дай понюхать табаку. У тебя, кум, славный табак!
Где ты берешь его?
- Кой черт, славный!- отвечал кум, закрывая березовую тавлинку, иско-
лотую узорами. - Старая курица не чихнет!
- Я помню, - продолжал все так же Чуб, - мне покойный шинкарь Зозуля
раз привез табаку из Нежина. Эх, табак был! добрый табак был! Так что
же, кум, как нам быть? ведь темно на дворе.
- Так, пожалуй, останемся дома, - произнес кум, ухватясь за ручку
двери.
Если бы кум не сказал этого, то Чуб, верно бы, решился остаться, но
теперь его как будто что-то дергало идти наперекор.
- Нет, кум, пойдем! нельзя, нужно идти
люди не будут суетны! Можно побиться об заклад, что многим покажется
удивительно видеть черта, пустившегося и себе туда же. Досаднее всего
то, что он, верно, воображает себя красавцем, между тем как фигура -
взглянуть совестно. Рожа, как говорит Фома Григорьевич, мерзость мер-
зостью, однако ж и он строит любовные куры! Но на небе и под небом так
сделалось темно, что ничего нельзя уже было видеть, что происходило да-
лее между ними.
- Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? - говорил козак Чуб,
выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе,
мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не
прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бо-
роду за неимением бритвы. - Там теперь будет добрая попойка! - продолжал
Чуб, осклабив при этом свое лицо. - Как бы только нам не опоздать.
При сем Чуб поправил свой пояс, перехватывавший плотно его тулуп,
нахлобучил крепче свою шапку, стиснул в руке кнут - страх и грозу докуч-
ливых собак; но, взглянув вверх, остановился...
- Что за дьявол! Смотри! смотри, Панас!..
- Что? - произнес кум и поднял свою голову также вверх.
- Как что? месяца нет!
- Что за пропасть! В самом деле нет месяца.
- То-то что нет, - выговорил Чуб с некоторою досадою на неизменное
равнодушие кума. - Тебе небось и нужды нет.
- А что мне делать!
- Надобно же было, - продолжал Чуб, утирая рукавом усы, - какому-то
дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вме-
шаться!.. Право, как будто на смех... Нарочно, сидевши в хате, глядел в
окно: ночь - чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как
днем. Не успел выйти за дверь - и вот, хоть глаз выколи!
Чуб долго еще ворчал и бранился, а между тем в то же время раздумы-
вал, на что бы решиться. Ему до смерти хотелось покалякать о всяком
вздоре у дьяка, где, без всякого сомнения, сидел уже и голова, и приез-
жий бас, и дегтярь Микита, ездивший через каждые две недели в Полтаву на
торги и отпускавший такие шутки, что все миряне брались за животы со
смеху. Уже видел Чуб мысленно стоявшую на столе варенуху. Все это было
заманчиво, правда; но темнота ночи напомнила ему о той лени, которая так
мила всем козакам. Как бы хорошо теперь лежать, поджавши под себя ноги,
на лежанке, курить спокойно люльку и слушать сквозь упоительную дремоту
колядки и песни веселых парубков и девушек, толпящихся кучами под окна-
ми. Он бы, без всякого сомнения, решился на последнее, если бы был один,
но теперь обоим не так скучно и страшно идти темною ночью, да и не хоте-
лось-таки показаться перед другими ленивым или трусливым. Окончивши поб-
ранки, обратился он снова к куму:
- Так нет, кум, месяца?
- Нет.
- Чудно, право! А дай понюхать табаку. У тебя, кум, славный табак!
Где ты берешь его?
- Кой черт, славный!- отвечал кум, закрывая березовую тавлинку, иско-
лотую узорами. - Старая курица не чихнет!
- Я помню, - продолжал все так же Чуб, - мне покойный шинкарь Зозуля
раз привез табаку из Нежина. Эх, табак был! добрый табак был! Так что
же, кум, как нам быть? ведь темно на дворе.
- Так, пожалуй, останемся дома, - произнес кум, ухватясь за ручку
двери.
Если бы кум не сказал этого, то Чуб, верно бы, решился остаться, но
теперь его как будто что-то дергало идти наперекор.
- Нет, кум, пойдем! нельзя, нужно идти