алуйста, - с такими словами она приступила к нему, - ты
не свихнул еще с последнего ума? Была ли в одноглазой башке твоей хоть
капля мозгу, когда толкнул ты меня в темную комору? счастье, что не уда-
рилась головою об железный крюк. Разве я не кричала тебе, что это я?
Схватил, проклятый медведь, своими железными лапами, да и толкает! Чтоб
тебя на том свете толкали черти!..
Последние слова вынесла она за дверь на улицу, куда отправилась для
какие-нибудь своих причин.
- Да, я вижу, что это ты! - сказал голова, очнувшись. - Что скажешь,
пан писарь, не шельма этот проклятый сорвиголова?
- Шельма, пан голова.
- Не пора ли нам всех этих повес прошколить хорошенько и заставить их
заниматься делом?
- Давно пора, давно пора, пан голова.
- Они, дурни, забрали себе... Кой черт? мне почудился крик свояченицы
на улице; они, дурни, забрали себе в голову, что я им ровня. Они думают,
что я какой-нибудь их брат, простой козак! - Небольшой последовавший за
сим кашель и устремление глаза исподлобья вокруг давало догадываться,
что голова готовится говорить о чем-то важном. - В тысячу... этих прок-
лятых названий годов, хоть убей, не выговорю; ну, году, комиссару тог-
дашнему Ледачему дан был приказ выбрать из козаков такого, который бы
был посмышленее всех. О! - это "о!" голова произнес, поднявши палец
вверх, - посмышленее всех! в проводники к царице. Я тогда...
- Что и говорить! Это всякий уже знает, пан голова. Все знают, как ты
выслужил царскую ласку. Признайся теперь, моя правда вышла: хватил нем-
ного на душу греха, сказавши, что поймал этого сорванца в вывороченном
тулупе?
- А что до этого дьявола в вывороченном тулупе, то его, в пример дру-
гим, заковать в кандалы и наказать примерно. Пусть знают, что значит
власть! От кого же и голова поставлен, как не от царя? Потом доберемся и
до других хлопцев: я не забыл, как проклятые сорванцы вогнали в огород
стадо свиней, переевших мою капусту и огурцы; я не забыл, как чертовы
дети отказались вымолотить мое жито; я не забыл... Но провались они, мне
нужно непременно узнать, какая это шельма в вывороченном тулупе.
- Это проворная, видно, птица! - сказал винокур, которого щеки в про-
должение всего этого разговора беспрерывно заряжались дымом, как осадная
пушка, и губы, оставив коротенькую люльку, выбросили целый облачный фон-
тан. - Эдакого человека не худо, на всякий случай, и при виннице дер-
жать; а еще лучше повесить на верхушке дуба вместо паникадила.
Такая острота показалась не совсем глупою винокуру, и он тот же час
решился, не дожидаясь одобрения других, наградить себя хриплым смехом.
В это время стали приближаться они к небольшой, почти повалившейся на
землю хате; любопытство наших путников увеличилось. Все столпились у
дверей. Писарь вынул ключ, загремел им около замка; но этот ключ был от
сундука его. Нетерпение увеличилось. Засунув руку, начал он шарить и сы-
пать побранки, не отыскивая его. "Здесь!" - сказал он наконец, нагнув-
шись и вынимая его из глубины обширного кармана, которым снабжены были
его пестрядевые шаровары. При этом слове сердца наших героев, казалось,
слились в одно, и это огромное сердце забилось так сильно, что неровный
стук его не был заглушен даже брякнувшим замком. Двери отворились, и...
Голова стал бледен как полотно; винокур почувствовал холод, и волосы
его, казалось, хотели улететь на небо; ужас изобразился в лице писаря;
десятс
не свихнул еще с последнего ума? Была ли в одноглазой башке твоей хоть
капля мозгу, когда толкнул ты меня в темную комору? счастье, что не уда-
рилась головою об железный крюк. Разве я не кричала тебе, что это я?
Схватил, проклятый медведь, своими железными лапами, да и толкает! Чтоб
тебя на том свете толкали черти!..
Последние слова вынесла она за дверь на улицу, куда отправилась для
какие-нибудь своих причин.
- Да, я вижу, что это ты! - сказал голова, очнувшись. - Что скажешь,
пан писарь, не шельма этот проклятый сорвиголова?
- Шельма, пан голова.
- Не пора ли нам всех этих повес прошколить хорошенько и заставить их
заниматься делом?
- Давно пора, давно пора, пан голова.
- Они, дурни, забрали себе... Кой черт? мне почудился крик свояченицы
на улице; они, дурни, забрали себе в голову, что я им ровня. Они думают,
что я какой-нибудь их брат, простой козак! - Небольшой последовавший за
сим кашель и устремление глаза исподлобья вокруг давало догадываться,
что голова готовится говорить о чем-то важном. - В тысячу... этих прок-
лятых названий годов, хоть убей, не выговорю; ну, году, комиссару тог-
дашнему Ледачему дан был приказ выбрать из козаков такого, который бы
был посмышленее всех. О! - это "о!" голова произнес, поднявши палец
вверх, - посмышленее всех! в проводники к царице. Я тогда...
- Что и говорить! Это всякий уже знает, пан голова. Все знают, как ты
выслужил царскую ласку. Признайся теперь, моя правда вышла: хватил нем-
ного на душу греха, сказавши, что поймал этого сорванца в вывороченном
тулупе?
- А что до этого дьявола в вывороченном тулупе, то его, в пример дру-
гим, заковать в кандалы и наказать примерно. Пусть знают, что значит
власть! От кого же и голова поставлен, как не от царя? Потом доберемся и
до других хлопцев: я не забыл, как проклятые сорванцы вогнали в огород
стадо свиней, переевших мою капусту и огурцы; я не забыл, как чертовы
дети отказались вымолотить мое жито; я не забыл... Но провались они, мне
нужно непременно узнать, какая это шельма в вывороченном тулупе.
- Это проворная, видно, птица! - сказал винокур, которого щеки в про-
должение всего этого разговора беспрерывно заряжались дымом, как осадная
пушка, и губы, оставив коротенькую люльку, выбросили целый облачный фон-
тан. - Эдакого человека не худо, на всякий случай, и при виннице дер-
жать; а еще лучше повесить на верхушке дуба вместо паникадила.
Такая острота показалась не совсем глупою винокуру, и он тот же час
решился, не дожидаясь одобрения других, наградить себя хриплым смехом.
В это время стали приближаться они к небольшой, почти повалившейся на
землю хате; любопытство наших путников увеличилось. Все столпились у
дверей. Писарь вынул ключ, загремел им около замка; но этот ключ был от
сундука его. Нетерпение увеличилось. Засунув руку, начал он шарить и сы-
пать побранки, не отыскивая его. "Здесь!" - сказал он наконец, нагнув-
шись и вынимая его из глубины обширного кармана, которым снабжены были
его пестрядевые шаровары. При этом слове сердца наших героев, казалось,
слились в одно, и это огромное сердце забилось так сильно, что неровный
стук его не был заглушен даже брякнувшим замком. Двери отворились, и...
Голова стал бледен как полотно; винокур почувствовал холод, и волосы
его, казалось, хотели улететь на небо; ужас изобразился в лице писаря;
десятс