увидел
бы тотчас, что не изумление удерживало долго голову на одном месте. Так
только старый, опытный кот допускает иногда неопытной мыши бегать около
своего хвоста; а между тем быстро созидает план, как перерезать ей путь
в свою нору. Еще одинокий глаз головы был устремлен на окно, а уже рука,
давши знак десятскому, держалась за деревянную ручку двери, и вдруг на
улице поднялся крик... Винокур, к числу многих достоинств своих присое-
динявший и любопытство, быстро набивши табаком свою люльку, выбежал на
улицу; но шалуны уже разбежались.
"Нет, ты не ускользнешь от меня!" - кричал голова, таща за руку чело-
века в вывороченном шерстью вверх овчинном черном тулупе. Винокур,
пользуясь временем, подбежал, чтобы посмотреть в лицо этому нарушителю
спокойствия, но с робостию попятился назад, увидевши длинную бороду и
страшно размалеванную рожу. "Нет, ты не ускользнешь от меня!" - кричал
голова, продолжая тащить своего пленника прямо в сени, который, не ока-
зывая никакого сопротивления, спокойно следовал за ним, как будто в свою
хату.
- Карпо, отворяй комору! - сказал голова десятскому. - Мы его в тем-
ную комору! А там разбудим писаря, соберем десятских, переловим всех
этих буянов и сегодня же и резолюцию всем им учиним.
Десятский забренчал небольшим висячим замком в сенях и отворил комо-
ру. В это самое время пленник, пользуясь темнотою сеней, вдруг вырвался
с необыкновенною силою из рук его.
- Куда? - закричал голова, ухватив его еще крепче за ворот.
- Пусти, это я! - слышался тоненький голос.
- Не поможет! не поможет, брат! Визжи себе хоть чертом, не только ба-
бою, меня не проведешь! - и толкнул его в темную комору так, что бедный
пленник застонал, упавши на пол, а сам в сопровождении десятского отпра-
вился в хату писаря, и вслед за ними, как пароход, задымился винокур.
В размышлении шли они все трое, потупив головы, и вдруг, на повороте
в темный переулок, разом вскрикнули от сильного удара по лбам, и такой
же крик отгрянул в ответ им. Голова, прищуривши глаз свой, с изумлением
увидел писаря с двумя десятскими.
- А я к тебе иду, пан писарь.
- А я к твоей милости, пан голова.
- Чудеса завелися, пан писарь.
- Чудные дела, пан голова.
- А что?
- Хлопцы бесятся! бесчинствуют целыми кучами по улицам. Твою милость
величают такими словами... словом, сказать стыдно; пьяный москаль побо-
ится вымолвить их нечестивым своим языком. (Все это худощавый писарь, в
пестрядевых шароварах и жилете цвету винных дрожжей, сопровождал протя-
гиванием шеи вперед и приведением ее тот же час в прежнее состояние.)
Вздремнул было немного, подняли с постели проклятые сорванцы своими
срамными песнями и стуком! Хотел было хорошенько приструнить их, да, по-
камест надел шаровары и жилет, все разбежались куда ни попало. Самый
главный, однако ж, не увернулся от нас. Распевает он теперь в той хате,
где держат колодников. Душа горела у меня узнать эту птицу, да рожа за-
мазана сажею, как у черта, что кует гвозди для грешников.
- А как он одет, пан писарь?
- В черном вывороченном тулупе, собачий сын, пан голова.
- А не лжешь ли ты, пан писарь? Что, если этот сорванец сидит теперь
у меня в комоде?
- Нет, пан голова. Ты сам, не во гнев будь сказано, погрешил немного.
- Давайте огня! мы посмотрим его!
Огонь принесли, дверь отперли, и голова ахнул от удивления, увидев
перед собою свояченицу.
- Скажи, пож
бы тотчас, что не изумление удерживало долго голову на одном месте. Так
только старый, опытный кот допускает иногда неопытной мыши бегать около
своего хвоста; а между тем быстро созидает план, как перерезать ей путь
в свою нору. Еще одинокий глаз головы был устремлен на окно, а уже рука,
давши знак десятскому, держалась за деревянную ручку двери, и вдруг на
улице поднялся крик... Винокур, к числу многих достоинств своих присое-
динявший и любопытство, быстро набивши табаком свою люльку, выбежал на
улицу; но шалуны уже разбежались.
"Нет, ты не ускользнешь от меня!" - кричал голова, таща за руку чело-
века в вывороченном шерстью вверх овчинном черном тулупе. Винокур,
пользуясь временем, подбежал, чтобы посмотреть в лицо этому нарушителю
спокойствия, но с робостию попятился назад, увидевши длинную бороду и
страшно размалеванную рожу. "Нет, ты не ускользнешь от меня!" - кричал
голова, продолжая тащить своего пленника прямо в сени, который, не ока-
зывая никакого сопротивления, спокойно следовал за ним, как будто в свою
хату.
- Карпо, отворяй комору! - сказал голова десятскому. - Мы его в тем-
ную комору! А там разбудим писаря, соберем десятских, переловим всех
этих буянов и сегодня же и резолюцию всем им учиним.
Десятский забренчал небольшим висячим замком в сенях и отворил комо-
ру. В это самое время пленник, пользуясь темнотою сеней, вдруг вырвался
с необыкновенною силою из рук его.
- Куда? - закричал голова, ухватив его еще крепче за ворот.
- Пусти, это я! - слышался тоненький голос.
- Не поможет! не поможет, брат! Визжи себе хоть чертом, не только ба-
бою, меня не проведешь! - и толкнул его в темную комору так, что бедный
пленник застонал, упавши на пол, а сам в сопровождении десятского отпра-
вился в хату писаря, и вслед за ними, как пароход, задымился винокур.
В размышлении шли они все трое, потупив головы, и вдруг, на повороте
в темный переулок, разом вскрикнули от сильного удара по лбам, и такой
же крик отгрянул в ответ им. Голова, прищуривши глаз свой, с изумлением
увидел писаря с двумя десятскими.
- А я к тебе иду, пан писарь.
- А я к твоей милости, пан голова.
- Чудеса завелися, пан писарь.
- Чудные дела, пан голова.
- А что?
- Хлопцы бесятся! бесчинствуют целыми кучами по улицам. Твою милость
величают такими словами... словом, сказать стыдно; пьяный москаль побо-
ится вымолвить их нечестивым своим языком. (Все это худощавый писарь, в
пестрядевых шароварах и жилете цвету винных дрожжей, сопровождал протя-
гиванием шеи вперед и приведением ее тот же час в прежнее состояние.)
Вздремнул было немного, подняли с постели проклятые сорванцы своими
срамными песнями и стуком! Хотел было хорошенько приструнить их, да, по-
камест надел шаровары и жилет, все разбежались куда ни попало. Самый
главный, однако ж, не увернулся от нас. Распевает он теперь в той хате,
где держат колодников. Душа горела у меня узнать эту птицу, да рожа за-
мазана сажею, как у черта, что кует гвозди для грешников.
- А как он одет, пан писарь?
- В черном вывороченном тулупе, собачий сын, пан голова.
- А не лжешь ли ты, пан писарь? Что, если этот сорванец сидит теперь
у меня в комоде?
- Нет, пан голова. Ты сам, не во гнев будь сказано, погрешил немного.
- Давайте огня! мы посмотрим его!
Огонь принесли, дверь отперли, и голова ахнул от удивления, увидев
перед собою свояченицу.
- Скажи, пож