, задумчиво вперив очи на темный
лес.
Огромный огненный месяц величественно стал в это время вырезываться
из земли. Еще половина его была под землею, а уже весь мир исполнился
какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от деревьев
ясно стала отделяться на темной зелени.
- Прощай, Ганна! - раздались позади ее слова, сопровождаемые поцелу-
ем.
- Ты воротился! - сказала она, оглянувшись; но, увидев перед собою
незнакомого парубка, отвернулась в сторону.
- Прощай, Ганна! - раздалось снова, и снова поцеловал ее кто-то в ще-
ку.
- Прощай, милая Ганна!
- Еще и третий!
- Прощай! прощай! прощай, Ганна! - И поцелуи засыпали ее со всех сто-
рон.
- Да тут их целая ватага! - кричала Ганна, вырываясь из толпы паруб-
ков, наперерыв спешивших обнимать ее. - Как им не надоест беспрестанно
целоваться! Скоро, ей-богу, нельзя будет показаться на улице!
Вслед за сими словами дверь захлопнулась, и только слышно было, как с
визгом задвинулся железный засов.
II
ГОЛОВА
Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмот-
ритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод
раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в се-
ребряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и дви-
жет океан благоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно,
вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя.
Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключен в тем-
но-зеленые стены садов. Девственные чащи черемух и черешен пугливо про-
тянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто
сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник - ночной ветер, подкравшись
мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит. А вверху все дышит, все дивно,
все торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных ви-
дений стройно возникают в ее глубине. Божественная ночь! Очаровательная
ночь! И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи. Сыплется величествен-
ный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его по-
середи неба... Как очарованное, дремлет на возвышении село. Еще белее,
еще лучше блестят при месяце толпы хат; еще ослепительнее вырезываются
из мрака низкие их стены. Песни умолкли. Все тихо. Благочестивые люди
уже спят. Где-где только светятся узенькие окна. Перед порогами иных
только хат запоздалая семья совершает свой поздний ужин.
- Да, гопак не так танцуется! То-то я гляжу, не клеится все. Что ж
это рассказывает кум?.. А ну: гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп! - Так
разговаривал сам с собою подгулявший мужик средних лет, танцуя по улице.
- Ей-богу, не так танцуется гопак! Что мне лгать! ей-богу, не так! А ну:
гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп!
- Вот одурел человек! добро бы еще хлопец какой, а то старый кабан,
детям на смех, танцует ночью по улице! - вскричала проходящая пожилая
женщина, неся в руке солому. - Ступай в хату свою. Пора спать давно!
- Я пойду! - сказал, остановившись, мужик. - Я пойду. Я не посмотрю
на какого-нибудь голову. Что он думает, дидько б утысся его батькови!,
что он голова, что он обливает людей на морозе холодною водою, так и нос
поднял! Ну, голова, голова. Я сам себе голова. Вот убей меня бог! Бог
меня убей, я сам себе голова. Вот что, а не то что... - продолжал он,
подходя к первой попавшейся хате, и остановился перед ок
лес.
Огромный огненный месяц величественно стал в это время вырезываться
из земли. Еще половина его была под землею, а уже весь мир исполнился
какого-то торжественного света. Пруд тронулся искрами. Тень от деревьев
ясно стала отделяться на темной зелени.
- Прощай, Ганна! - раздались позади ее слова, сопровождаемые поцелу-
ем.
- Ты воротился! - сказала она, оглянувшись; но, увидев перед собою
незнакомого парубка, отвернулась в сторону.
- Прощай, Ганна! - раздалось снова, и снова поцеловал ее кто-то в ще-
ку.
- Прощай, милая Ганна!
- Еще и третий!
- Прощай! прощай! прощай, Ганна! - И поцелуи засыпали ее со всех сто-
рон.
- Да тут их целая ватага! - кричала Ганна, вырываясь из толпы паруб-
ков, наперерыв спешивших обнимать ее. - Как им не надоест беспрестанно
целоваться! Скоро, ей-богу, нельзя будет показаться на улице!
Вслед за сими словами дверь захлопнулась, и только слышно было, как с
визгом задвинулся железный засов.
II
ГОЛОВА
Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи! Всмот-
ритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод
раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в се-
ребряном свете; и чудный воздух и прохладно-душен, и полон неги, и дви-
жет океан благоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно,
вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огромную тень от себя.
Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак вод их угрюмо заключен в тем-
но-зеленые стены садов. Девственные чащи черемух и черешен пугливо про-
тянули свои корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто
сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник - ночной ветер, подкравшись
мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит. А вверху все дышит, все дивно,
все торжественно. А на душе и необъятно, и чудно, и толпы серебряных ви-
дений стройно возникают в ее глубине. Божественная ночь! Очаровательная
ночь! И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи. Сыплется величествен-
ный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его по-
середи неба... Как очарованное, дремлет на возвышении село. Еще белее,
еще лучше блестят при месяце толпы хат; еще ослепительнее вырезываются
из мрака низкие их стены. Песни умолкли. Все тихо. Благочестивые люди
уже спят. Где-где только светятся узенькие окна. Перед порогами иных
только хат запоздалая семья совершает свой поздний ужин.
- Да, гопак не так танцуется! То-то я гляжу, не клеится все. Что ж
это рассказывает кум?.. А ну: гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп! - Так
разговаривал сам с собою подгулявший мужик средних лет, танцуя по улице.
- Ей-богу, не так танцуется гопак! Что мне лгать! ей-богу, не так! А ну:
гоп трала! гоп трала! гоп, гоп, гоп!
- Вот одурел человек! добро бы еще хлопец какой, а то старый кабан,
детям на смех, танцует ночью по улице! - вскричала проходящая пожилая
женщина, неся в руке солому. - Ступай в хату свою. Пора спать давно!
- Я пойду! - сказал, остановившись, мужик. - Я пойду. Я не посмотрю
на какого-нибудь голову. Что он думает, дидько б утысся его батькови!,
что он голова, что он обливает людей на морозе холодною водою, так и нос
поднял! Ну, голова, голова. Я сам себе голова. Вот убей меня бог! Бог
меня убей, я сам себе голова. Вот что, а не то что... - продолжал он,
подходя к первой попавшейся хате, и остановился перед ок