ты
ими - у меня как будто на душе усмехается: и весело и хорошо ей; что
приветливо моргаешь ты черным усом своим; что ты идешь по улице, поешь и
играешь на бандуре, и любо слушать тебя.
- О моя Галя! - вскрикнул парубок, целуя и прижимая ее сильнее к гру-
ди своей.
- Постой! полно, Левко. Скажи наперед, говорил ли ты с отцом своим?
- Что? - сказал он, будто проснувшись. - Что я хочу жениться, а ты
выйти за меня замуж - говорил.
Но как-то унывно зазвучало в устах его это слово "говорил".
- Что же?
- Что станешь делать с ним? Притворился старый хрен, по своему обык-
новению, глухим: ничего не слышит и еще бранит, что шатаюсь бог знает
где, повесничаю и шалю с хлопцами по улицам. Но не тужи, моя Галю! Вот
тебе слово козацкое, что уломаю его.
- Да тебе только стоит, Левко, слово сказать - и все будет по-твоему.
Я знаю это по себе: иной раз не послушала бы тебя, а скажешь слово - и
невольно делаю, что тебе хочется. Посмотри, посмотри! - продолжала она,
положив голову на плечо ему и подняв глаза вверх, где необъятно синело
теплое украинское небо, завешенное снизу кудрявыми ветвями стоявших пе-
ред ними вишен. - Посмотри, вон-вон далеко мелькнули звездочки: одна,
другая, третья, четвертая, пятая... Не правда ли, ведь это ангелы божии
поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на нас? Да,
Левко? Ведь это они глядят на нашу землю? Что, если бы у людей были
крылья, как у птиц, - туда бы полететь, высоко, высоко... Ух, страшно!
Ни один дуб у нас не достанет до неба. А говорят, однако же, есть
где-то, в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною в
самом небе, и бог сходит по нем на землю ночью перед светлым праздником.
- Нет, Галю; у бога есть длинная лестница от неба до самой земли. Ее
становят перед светлым воскресением святые архангелы; и как только бог
ступит на первую ступень, все нечистые духи полетят стремглав и кучами
попадают в пекло, и оттого на Христов праздник ни одного злого духа не
бывает на земле.
- Как тихо колышется вода, будто дитя в люльке! - продолжала Ганна,
указывая на пруд, угрюмо обставленный темным кленовым лесом и оплакивае-
мый вербами, потопившими в нем жалобные свои ветви. Как бессильный ста-
рец, держал он в холодных объятиях своих далекое, темное небо, обсыпая
ледяными поцелуями огненные звезды, которые тускло реяли среди теплого
ночного воздуха, как бы предчувствуя скорое появление блистательного ца-
ря ночи. Возле леса, на горе, дремал с закрытыми ставнями старый дере-
вянный дом; мох и дикая трава покрывали его крышу; кудрявые яблони раз-
рослись перед его окнами; лес, обнимая своею тенью, бросал на него дикую
мрачность; ореховая роща стлалась у подножия его и скатывалась к пруду.
- Я помню будто сквозь сон, - сказала Ганна, не спуская глаз с него,
- давно, давно, когда я еще была маленькою и жила у матери, что-то
страшное рассказывали про дом этот. Левко, ты, верно, знаешь, расска-
жи!..
- Бог с ним, моя красавица! Мало ли чего не расскажут бабы и народ
глупый. Ты себя только потревожишь, станешь бояться, и не заснется тебе
покойно.
- Расскажи, расскажи, милый, чернобровый парубок! - говорила она,
прижимаясь лицом своим к щеке его и обнимая его. - Нет! ты, видно, не
любишь меня, у тебя есть другая девушка. Я не буду бояться; и буду спо-
койно спать ночь. Теперь-то не засну, если не расскажешь. Я стану му-
чить
ими - у меня как будто на душе усмехается: и весело и хорошо ей; что
приветливо моргаешь ты черным усом своим; что ты идешь по улице, поешь и
играешь на бандуре, и любо слушать тебя.
- О моя Галя! - вскрикнул парубок, целуя и прижимая ее сильнее к гру-
ди своей.
- Постой! полно, Левко. Скажи наперед, говорил ли ты с отцом своим?
- Что? - сказал он, будто проснувшись. - Что я хочу жениться, а ты
выйти за меня замуж - говорил.
Но как-то унывно зазвучало в устах его это слово "говорил".
- Что же?
- Что станешь делать с ним? Притворился старый хрен, по своему обык-
новению, глухим: ничего не слышит и еще бранит, что шатаюсь бог знает
где, повесничаю и шалю с хлопцами по улицам. Но не тужи, моя Галю! Вот
тебе слово козацкое, что уломаю его.
- Да тебе только стоит, Левко, слово сказать - и все будет по-твоему.
Я знаю это по себе: иной раз не послушала бы тебя, а скажешь слово - и
невольно делаю, что тебе хочется. Посмотри, посмотри! - продолжала она,
положив голову на плечо ему и подняв глаза вверх, где необъятно синело
теплое украинское небо, завешенное снизу кудрявыми ветвями стоявших пе-
ред ними вишен. - Посмотри, вон-вон далеко мелькнули звездочки: одна,
другая, третья, четвертая, пятая... Не правда ли, ведь это ангелы божии
поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на нас? Да,
Левко? Ведь это они глядят на нашу землю? Что, если бы у людей были
крылья, как у птиц, - туда бы полететь, высоко, высоко... Ух, страшно!
Ни один дуб у нас не достанет до неба. А говорят, однако же, есть
где-то, в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною в
самом небе, и бог сходит по нем на землю ночью перед светлым праздником.
- Нет, Галю; у бога есть длинная лестница от неба до самой земли. Ее
становят перед светлым воскресением святые архангелы; и как только бог
ступит на первую ступень, все нечистые духи полетят стремглав и кучами
попадают в пекло, и оттого на Христов праздник ни одного злого духа не
бывает на земле.
- Как тихо колышется вода, будто дитя в люльке! - продолжала Ганна,
указывая на пруд, угрюмо обставленный темным кленовым лесом и оплакивае-
мый вербами, потопившими в нем жалобные свои ветви. Как бессильный ста-
рец, держал он в холодных объятиях своих далекое, темное небо, обсыпая
ледяными поцелуями огненные звезды, которые тускло реяли среди теплого
ночного воздуха, как бы предчувствуя скорое появление блистательного ца-
ря ночи. Возле леса, на горе, дремал с закрытыми ставнями старый дере-
вянный дом; мох и дикая трава покрывали его крышу; кудрявые яблони раз-
рослись перед его окнами; лес, обнимая своею тенью, бросал на него дикую
мрачность; ореховая роща стлалась у подножия его и скатывалась к пруду.
- Я помню будто сквозь сон, - сказала Ганна, не спуская глаз с него,
- давно, давно, когда я еще была маленькою и жила у матери, что-то
страшное рассказывали про дом этот. Левко, ты, верно, знаешь, расска-
жи!..
- Бог с ним, моя красавица! Мало ли чего не расскажут бабы и народ
глупый. Ты себя только потревожишь, станешь бояться, и не заснется тебе
покойно.
- Расскажи, расскажи, милый, чернобровый парубок! - говорила она,
прижимаясь лицом своим к щеке его и обнимая его. - Нет! ты, видно, не
любишь меня, у тебя есть другая девушка. Я не буду бояться; и буду спо-
койно спать ночь. Теперь-то не засну, если не расскажешь. Я стану му-
чить