уютця,
мов хорти за зайцем, а все щось не до шмигу;
тiльки ж куди чорт уплетецця, то верть
хвостиком - так де воно й вiзмецця, неначе з
неба.
I
ГАННА
Звонкая песня лилась рекою по улицам села ***. Было то время, когда
утомленные дневными трудами и заботами парубки и девушки шумно собира-
лись в кружок, в блеске чистого вечера, выливать свое веселье в звуки,
всегда неразлучные с уныньем. И задумавшийся вечер мечтательно обнимал
синее небо, превращая все в неопределенность и даль. Уже и сумерки; а
песни все не утихали. С бандурою в руках пробирался ускользнувший от пе-
сельников молодой козак Левко, сын сельского головы. На козаке решети-
ловская шапка. Козак идет по улице, бренчит рукою по струнам и подплясы-
вает. Вот он тихо остановился перед дверью хаты, уставленной невысокими
вишневыми деревьями. Чья же это хата? Чья это дверь? Немного помолчавши,
заиграл он и запел:
Сонце низенько, вечiр близенько,
Вийди до мене, мое серденько!
- Нет, видно, крепко заснула моя ясноокая красавица! - сказал козак,
окончивши песню и приближаясь к окну. - Галю! Галю! ты спишь или не хо-
чешь ко мне выйти? Ты боишься, верно, чтобы нас кто не увидел, или не
хочешь, может быть, показать белое личико на холод! Не бойся: никого
нет. Вечер тепел. Но если бы и показался кто, я прикрою тебя свиткою,
обмотаю своим поясом, закрою руками тебя - и никто нас не увидит. Но ес-
ли бы и повеяло холодом, я прижму тебя поближе к сердцу, отогрею поцелу-
ями, надену шапку свою на твои беленькие ножки. Сердце мое, рыбка моя,
ожерелье! выгляни на миг. Просунь сквозь окошечко хоть белую ручку
свою... Нет, ты не спишь, гордая дивчина! - проговорил он громче и таким
голосом, какие выражает себя устыдившийся мгновенного унижения. - Тебе
любо издеваться надо мною, прощай!
Тут он отворотился, засунул набекрень свою шапку и гордо отошел от
окошка, тихо перебирая струны бандуры. Деревянная ручка у двери в это
время завертелась: дверь распахнулась со скрытом, и девушка на поре сем-
надцатой весны, обвитая сумерками, робко оглядываясь и не выпуская дере-
вянной ручки, переступила через порог. В полуясном мраке горели привет-
но, будто звездочки, ясные очи; блистало красное коралловое монисто, и
от орлиных очей парубка не могла укрыться даже краска, стыдливо вспых-
нувшая на щепах ее.
- Какой же ты нетерпеливый, - говорила она ему вполголоса. - Уже и
рассердился! Зачем выбрал ты такое время: толпа народу шатается то и де-
ло по улицам... Я вся дрожу...
- О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко мне покрепче! - го-
ворил парубок, обнимая ее, отбросив бандуру, висевшую на длинном ремне у
него на шее, и садясь вместе с нею у дверей хаты. - Ты знаешь, что мне и
часу не видать тебя горько.
- Знаешь ли, что я думаю? - прервала девушка, задумчиво уставив в не-
го свои очи. - Мне все что-то будто на ухо шепчет, что вперед нам не ви-
даться так часто. Недобрые у вас люди: девушки все глядят так завистли-
во, а парубки... Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала су-
ровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
Какое-то движение тоски выразилось на лице ее при последних словах.
- Два месяца только в стороне родной, и уже соскучилась! Может, и я
надоел тебе?
- О, ты мне не надоел, - молвила она, усмехнувшись. - Я тебя люблю,
чернобровый козак! За то люблю, что у тебя карие очи, и как поглядишь
мов хорти за зайцем, а все щось не до шмигу;
тiльки ж куди чорт уплетецця, то верть
хвостиком - так де воно й вiзмецця, неначе з
неба.
I
ГАННА
Звонкая песня лилась рекою по улицам села ***. Было то время, когда
утомленные дневными трудами и заботами парубки и девушки шумно собира-
лись в кружок, в блеске чистого вечера, выливать свое веселье в звуки,
всегда неразлучные с уныньем. И задумавшийся вечер мечтательно обнимал
синее небо, превращая все в неопределенность и даль. Уже и сумерки; а
песни все не утихали. С бандурою в руках пробирался ускользнувший от пе-
сельников молодой козак Левко, сын сельского головы. На козаке решети-
ловская шапка. Козак идет по улице, бренчит рукою по струнам и подплясы-
вает. Вот он тихо остановился перед дверью хаты, уставленной невысокими
вишневыми деревьями. Чья же это хата? Чья это дверь? Немного помолчавши,
заиграл он и запел:
Сонце низенько, вечiр близенько,
Вийди до мене, мое серденько!
- Нет, видно, крепко заснула моя ясноокая красавица! - сказал козак,
окончивши песню и приближаясь к окну. - Галю! Галю! ты спишь или не хо-
чешь ко мне выйти? Ты боишься, верно, чтобы нас кто не увидел, или не
хочешь, может быть, показать белое личико на холод! Не бойся: никого
нет. Вечер тепел. Но если бы и показался кто, я прикрою тебя свиткою,
обмотаю своим поясом, закрою руками тебя - и никто нас не увидит. Но ес-
ли бы и повеяло холодом, я прижму тебя поближе к сердцу, отогрею поцелу-
ями, надену шапку свою на твои беленькие ножки. Сердце мое, рыбка моя,
ожерелье! выгляни на миг. Просунь сквозь окошечко хоть белую ручку
свою... Нет, ты не спишь, гордая дивчина! - проговорил он громче и таким
голосом, какие выражает себя устыдившийся мгновенного унижения. - Тебе
любо издеваться надо мною, прощай!
Тут он отворотился, засунул набекрень свою шапку и гордо отошел от
окошка, тихо перебирая струны бандуры. Деревянная ручка у двери в это
время завертелась: дверь распахнулась со скрытом, и девушка на поре сем-
надцатой весны, обвитая сумерками, робко оглядываясь и не выпуская дере-
вянной ручки, переступила через порог. В полуясном мраке горели привет-
но, будто звездочки, ясные очи; блистало красное коралловое монисто, и
от орлиных очей парубка не могла укрыться даже краска, стыдливо вспых-
нувшая на щепах ее.
- Какой же ты нетерпеливый, - говорила она ему вполголоса. - Уже и
рассердился! Зачем выбрал ты такое время: толпа народу шатается то и де-
ло по улицам... Я вся дрожу...
- О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко мне покрепче! - го-
ворил парубок, обнимая ее, отбросив бандуру, висевшую на длинном ремне у
него на шее, и садясь вместе с нею у дверей хаты. - Ты знаешь, что мне и
часу не видать тебя горько.
- Знаешь ли, что я думаю? - прервала девушка, задумчиво уставив в не-
го свои очи. - Мне все что-то будто на ухо шепчет, что вперед нам не ви-
даться так часто. Недобрые у вас люди: девушки все глядят так завистли-
во, а парубки... Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала су-
ровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
Какое-то движение тоски выразилось на лице ее при последних словах.
- Два месяца только в стороне родной, и уже соскучилась! Может, и я
надоел тебе?
- О, ты мне не надоел, - молвила она, усмехнувшись. - Я тебя люблю,
чернобровый козак! За то люблю, что у тебя карие очи, и как поглядишь