серая свитка, в которой было
больше дыр, чем у иного жида в кармане злотых. И это бы еще не большая
беда, а вот беда: у старого Коржа была дочка-красавица, какую, я думаю,
вряд ли доставалось вам видывать. Тетка покойного деда рассказывала, - а
женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь ска-
зано, нежели назвать кого красавицею, - что полненькие щеки козачки были
свежи и ярки, как мак самого тонкого розового цвета, когда, умывшись
божьею росою, горит он, распрямляет листики и охорашивается перед только
что поднявшимся солнышком; что брови словно черные шнурочки, какие поку-
пают теперь для крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с
коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи;
что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись, на
то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни; что волосы ее, черные,
как крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не
заплетали их в дрибушки, перевивая красивыми, ярких цветов синдячками),
падали курчавыми кудрями на шитый золотом кунтуш. Эх, не доведи господь
возглашать мне больше на крылосе аллилуйя, если бы, вот тут же, не рас-
целовал ее, несмотря на то что седь пробирается по всему старому лесу,
покрывающему мою макушку, и под боком моя старуха, как бельмо в глазу.
Ну, если где парубок и девка живут близко один от другого... сами знае-
те, что выходит. Бывало, ни свет ни заря, подковы красных сапогов и при-
метны на том месте, где раздобаривала Пидорка с своим Петрусем. Но все
бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз - ну, это уже и
видно, что никто другой, как лукавый дернул, - вздумалось Петрусю, не
обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от всей
души, в розовые губки козачки, и тот же самый лукавый, - чтоб ему, со-
бачьему сыну, приснился крест святой! - настроил сдуру старого хрена от-
ворить дверь хаты. Одеревенел Корж, разинув рот и ухватясь рукою за две-
ри. Проклятый поцелуй, казалось, оглушил его совершенно. Ему почудился
он громче, чем удар макогона об стену, которым обыкновенно в наше время
мужик прогоняет кутъю, за неимением фузеи и пороха.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже-хотел было покро-
пить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пи-
доркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закри-
чав: "Тятя, тятя! не бей Петруся!" Что прикажешь делать? у отца сердце
не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из ха-
ты: "Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под ок-
нами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец
твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий
Корж, если не распрощается с твоею макушей!" Сказавши это, дал он ему
легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, по-
летел стремглав. Вот тебе и доцеловались! Взяла кручина наших голубков;
а тут и слух по селу, что к Коржу повадился ходить какой-то лях, обшитый
золотом, с усами, с саблею, со шпорами, с карманами, бренчавшими, как
звонок от мешочка, с которым пономарь наш, Тарас, отправляется каждый
день по церкви. Ну, известно, зачем ходят к отцу, когда у него водится
чернобровая дочка. Вот один раз Пидорка схватила, заливаясь слезами, на
руки Ивася своего: "Ивасю мой милый, Ивасю мой любый! беги к Петрусю,
мое золото
больше дыр, чем у иного жида в кармане злотых. И это бы еще не большая
беда, а вот беда: у старого Коржа была дочка-красавица, какую, я думаю,
вряд ли доставалось вам видывать. Тетка покойного деда рассказывала, - а
женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь ска-
зано, нежели назвать кого красавицею, - что полненькие щеки козачки были
свежи и ярки, как мак самого тонкого розового цвета, когда, умывшись
божьею росою, горит он, распрямляет листики и охорашивается перед только
что поднявшимся солнышком; что брови словно черные шнурочки, какие поку-
пают теперь для крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с
коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи;
что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись, на
то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни; что волосы ее, черные,
как крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не
заплетали их в дрибушки, перевивая красивыми, ярких цветов синдячками),
падали курчавыми кудрями на шитый золотом кунтуш. Эх, не доведи господь
возглашать мне больше на крылосе аллилуйя, если бы, вот тут же, не рас-
целовал ее, несмотря на то что седь пробирается по всему старому лесу,
покрывающему мою макушку, и под боком моя старуха, как бельмо в глазу.
Ну, если где парубок и девка живут близко один от другого... сами знае-
те, что выходит. Бывало, ни свет ни заря, подковы красных сапогов и при-
метны на том месте, где раздобаривала Пидорка с своим Петрусем. Но все
бы Коржу и в ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз - ну, это уже и
видно, что никто другой, как лукавый дернул, - вздумалось Петрусю, не
обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй, как говорят, от всей
души, в розовые губки козачки, и тот же самый лукавый, - чтоб ему, со-
бачьему сыну, приснился крест святой! - настроил сдуру старого хрена от-
ворить дверь хаты. Одеревенел Корж, разинув рот и ухватясь рукою за две-
ри. Проклятый поцелуй, казалось, оглушил его совершенно. Ему почудился
он громче, чем удар макогона об стену, которым обыкновенно в наше время
мужик прогоняет кутъю, за неимением фузеи и пороха.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже-хотел было покро-
пить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пи-
доркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закри-
чав: "Тятя, тятя! не бей Петруся!" Что прикажешь делать? у отца сердце
не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из ха-
ты: "Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под ок-
нами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец
твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий
Корж, если не распрощается с твоею макушей!" Сказавши это, дал он ему
легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, по-
летел стремглав. Вот тебе и доцеловались! Взяла кручина наших голубков;
а тут и слух по селу, что к Коржу повадился ходить какой-то лях, обшитый
золотом, с усами, с саблею, со шпорами, с карманами, бренчавшими, как
звонок от мешочка, с которым пономарь наш, Тарас, отправляется каждый
день по церкви. Ну, известно, зачем ходят к отцу, когда у него водится
чернобровая дочка. Вот один раз Пидорка схватила, заливаясь слезами, на
руки Ивася своего: "Ивасю мой милый, Ивасю мой любый! беги к Петрусю,
мое золото