сказал Черевик, складывая им руки. - Пусть их
живут, как венки вьют!
Тут послышался шум в народе:
- Я скорее тресну, чем допущу до этого! - кричала сожительница Соло-
пия, которую, однако ж, с хохотом отталкивала толпа народа.
- Не бесись, не бесись, жинка! - говорил хладнокровно Черевик, видя,
что пара дюжих цыган овладела ее руками, - что сделано, то сделано; я
переменять не люблю!
- Нет! нет! этого-то не будет! - кричала Хивря, но никто не слушал
ее; несколько пар обступило новую пару и составили около нее непроницае-
мую танцующую стену.
Странное, неизъяснимое чувство овладело бы зрителем при виде, как от
одного удара смычком музыканта, в сермяжной свитке, с длинными закручен-
ными усами, все обратилось, волею и неволею, к единству и перешло в сог-
ласие. Люди, на угрюмых лицах которых, кажется, век не проскальзывала
улыбка, притопывали ногами и вздрагивали плечами. Все неслось. Все тан-
цевало. Но еще страннее, еще неразгаданнее чувство пробудилось бы в глу-
бине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах которых веяло равно-
душием могилы, толкавшихся между новым, смеющимся, живым человеком. Бес-
печные! даже без детской радости, без искры сочувствия, которых один
хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет де-
лать что-то подобное человеческому, они тихо покачивали охмелевшими го-
ловами, подплясывая за веселящимся народом, не обращая даже глаз на мо-
лодую чету.
Гром, хохот, песни слышались тише и тише. Смычок умирал, слабея и те-
ряя неясные звуки в пустоте воздуха. Еще слышалось где-то топанье,
что-то похожее на ропот отдаленного моря, и скоро все стало пусто и глу-
хо.
Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от
нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе
слышит уже он грусть и пустыню и димо внемлет ему. Не так ли резвые дру-
ги бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по све-
ту и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленно-
му! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.
ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ИВАНА КУПАЛА
Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви
За Фомою Григорьевичем водилась особенного рода странность: он до
смерти не любил пересказывать одно и то же. Бывало, иногда если упросишь
его рассказать что сызнова, то, смотри, что-нибудь да скинет новое или
переиначит так, что узнать нельзя. Раз один из тех господ - нам, простым
людям, мудрено и назвать их - писаки они не писаки, а вот то самое, что
барышники на наших ярмарках. Нахватают, напросят, накрадут всякой всячи-
ны, да и выпускают книжечки не толще букваря каждый месяц или неделю, -
один из этих господ и выманил у Фомы Григорьевича эту самую историю, а
он вовсе и позабыл о ней. Только приезжает из Полтавы тот самый панич в
гороховом кафтане, про которого говорил я и которого одну повесть вы,
думаю, уже прочли, - привозит с собою небольшую книжечку и, развернувши
посередине, показывает нам. Фома Григорьевич готов уже был оседлать нос
свой очками, но, вспомнив, что он забыл их подмотать нитками и облепить
воском, передал мне. Я, так как грамоту кое-как разумею и не ношу очков,
принялся читать. Не успел перевернуть двух страниц, как он вдруг остано-
вил меня за руку.
- Постойте! наперед скажите мне, что это вы читаете?
Признаюсь, я немного пришел в тупик от такого вопроса.
- Как что читаю, Фома Григор
живут, как венки вьют!
Тут послышался шум в народе:
- Я скорее тресну, чем допущу до этого! - кричала сожительница Соло-
пия, которую, однако ж, с хохотом отталкивала толпа народа.
- Не бесись, не бесись, жинка! - говорил хладнокровно Черевик, видя,
что пара дюжих цыган овладела ее руками, - что сделано, то сделано; я
переменять не люблю!
- Нет! нет! этого-то не будет! - кричала Хивря, но никто не слушал
ее; несколько пар обступило новую пару и составили около нее непроницае-
мую танцующую стену.
Странное, неизъяснимое чувство овладело бы зрителем при виде, как от
одного удара смычком музыканта, в сермяжной свитке, с длинными закручен-
ными усами, все обратилось, волею и неволею, к единству и перешло в сог-
ласие. Люди, на угрюмых лицах которых, кажется, век не проскальзывала
улыбка, притопывали ногами и вздрагивали плечами. Все неслось. Все тан-
цевало. Но еще страннее, еще неразгаданнее чувство пробудилось бы в глу-
бине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах которых веяло равно-
душием могилы, толкавшихся между новым, смеющимся, живым человеком. Бес-
печные! даже без детской радости, без искры сочувствия, которых один
хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет де-
лать что-то подобное человеческому, они тихо покачивали охмелевшими го-
ловами, подплясывая за веселящимся народом, не обращая даже глаз на мо-
лодую чету.
Гром, хохот, песни слышались тише и тише. Смычок умирал, слабея и те-
ряя неясные звуки в пустоте воздуха. Еще слышалось где-то топанье,
что-то похожее на ропот отдаленного моря, и скоро все стало пусто и глу-
хо.
Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от
нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе
слышит уже он грусть и пустыню и димо внемлет ему. Не так ли резвые дру-
ги бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по све-
ту и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленно-
му! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.
ВЕЧЕР НАКАНУНЕ ИВАНА КУПАЛА
Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви
За Фомою Григорьевичем водилась особенного рода странность: он до
смерти не любил пересказывать одно и то же. Бывало, иногда если упросишь
его рассказать что сызнова, то, смотри, что-нибудь да скинет новое или
переиначит так, что узнать нельзя. Раз один из тех господ - нам, простым
людям, мудрено и назвать их - писаки они не писаки, а вот то самое, что
барышники на наших ярмарках. Нахватают, напросят, накрадут всякой всячи-
ны, да и выпускают книжечки не толще букваря каждый месяц или неделю, -
один из этих господ и выманил у Фомы Григорьевича эту самую историю, а
он вовсе и позабыл о ней. Только приезжает из Полтавы тот самый панич в
гороховом кафтане, про которого говорил я и которого одну повесть вы,
думаю, уже прочли, - привозит с собою небольшую книжечку и, развернувши
посередине, показывает нам. Фома Григорьевич готов уже был оседлать нос
свой очками, но, вспомнив, что он забыл их подмотать нитками и облепить
воском, передал мне. Я, так как грамоту кое-как разумею и не ношу очков,
принялся читать. Не успел перевернуть двух страниц, как он вдруг остано-
вил меня за руку.
- Постойте! наперед скажите мне, что это вы читаете?
Признаюсь, я немного пришел в тупик от такого вопроса.
- Как что читаю, Фома Григор