о бараны и верблюды упорно держатся святых праотеческих
обычаев времен Кошихина - своего мнения не имеют, буйной воли и буйного
разума боятся пуще чумы и бесконечно уважают старшего в роде, то есть
татарина, позволяя ему вести себя куда угодно и не позволяя себе спросить
его, почему, будучи ничем не умнее их, гоняет он их с места на место. Словом
- принцип смирения и кротости постигнут ими в совершенстве, и на этот счет
они могли бы проблеять что-нибудь поинтереснее того, что блеет Ш и
вся почтенная славянофильская братия.
Несмотря на то Симферополь, по своему местоположению, очень миленький
городок; он не в горах, но от него начинаются горы, и из него видна вершина
Чатыр-Дага. После степей Новороссии, обожженных солнцем, и пыльных и голых,
я бы видел себя теперь как бы в новом мире, если б не страшный припадок
геморроя, который теперь проходит, а мучить начал меня с 24 числа прошлого
месяца.
Настоящая цель этого письма - напомнить вам о Букиньоне или Букильоне -
пьесе, которую С видел в Париже и о которой он говорил М. С. как о
такой пьесе, в которой для него есть хорошая роль. А он давно уж подумывает
о своем бенефисе и хотел бы узнать вовремя, до какой степени может он
надеяться на ваше содействие в этом случае.
Нет! Я не путешественник, особенно по степям. Напишешь домой письмо - и
получаешь ответ на него через полтора месяца: слуга покорный пускаться
вперед в такие Австралии!
Когда ты будешь читать это письмо, я уже, вероятно, буду на пути в
Москву. По сие время еще не пришли в Симферополь "Отечественные записки" и
"Библиотека для чтения" за август. Прощай, кланяюсь всем нашим и остаюсь
жаждущий увидеться с ними поскорее.
В. Б. (495)
P. S. Не знаю, привезу ли с собою здоровье; но уж бороду непременно
привезу - вышла, братец, бородка весьма недурная.
ИЗ ПИСЕМ ТИМОФЕЯ НИКОЛАЕВИЧА ГРАНОВСКОГО
I
Москва, 1847.
"Опять романтизм", - скажешь ты, может быть, прочитав это письмо. Пусть
будет по-твоему, Герцен. Я остаюсь неизлечимым романтиком. Сегодня у меня
потребность говорить с тобой. Ночь так хороша; Лиза до двух часов мне играла
Моцарта, душа настроена тепло, как давно не было. И потом твой "Крупов"!
Я его слышал от тебя прежде, но он мало произвел на меня впечатления,
не знаю почему. В "Современнике" он напечатан с большими выпусками, а я не
могу его начитаться. Знаешь ли, что это просто гениальная вещь? Давно я не
испытывал такого наслаждения, какое он мне дал. Так шутил Вольтер во время
оно, и сколько теплоты и поэзии; мне от него повеяло тобою, днями,
проведенными в Покровском и в деревянном доме169, Крупов снял у меня с души
что-то ее сжимавшее, отчего ей было неловко с тобою. Мне кажется, что я
опять слышу твой смех, что я опять вижу тебя во всей красоте и молодости
твоей природы. Зачем же было надевать на себя какую-то буржуазную маску,
которую ты так гонишь во Франции?170 Я не отвечал на большую часть твоих
писем, потому что они производили на меня нехорошее действие. В них какой-то
затаенный упрек, неприязненная arriere-pensee171, которая поминутно
пробивается наружу. То же чувствовал, кажется, и К, хотя мы не говорили
с ним об этом. Твои прежние насмешки над близкими тебе не были обидны,
потому что в них была (496) добродушная острота; но ирония твоих писем
оскорбляет самолюбие и более живое и благородное чувство. Не лу
обычаев времен Кошихина - своего мнения не имеют, буйной воли и буйного
разума боятся пуще чумы и бесконечно уважают старшего в роде, то есть
татарина, позволяя ему вести себя куда угодно и не позволяя себе спросить
его, почему, будучи ничем не умнее их, гоняет он их с места на место. Словом
- принцип смирения и кротости постигнут ими в совершенстве, и на этот счет
они могли бы проблеять что-нибудь поинтереснее того, что блеет Ш и
вся почтенная славянофильская братия.
Несмотря на то Симферополь, по своему местоположению, очень миленький
городок; он не в горах, но от него начинаются горы, и из него видна вершина
Чатыр-Дага. После степей Новороссии, обожженных солнцем, и пыльных и голых,
я бы видел себя теперь как бы в новом мире, если б не страшный припадок
геморроя, который теперь проходит, а мучить начал меня с 24 числа прошлого
месяца.
Настоящая цель этого письма - напомнить вам о Букиньоне или Букильоне -
пьесе, которую С видел в Париже и о которой он говорил М. С. как о
такой пьесе, в которой для него есть хорошая роль. А он давно уж подумывает
о своем бенефисе и хотел бы узнать вовремя, до какой степени может он
надеяться на ваше содействие в этом случае.
Нет! Я не путешественник, особенно по степям. Напишешь домой письмо - и
получаешь ответ на него через полтора месяца: слуга покорный пускаться
вперед в такие Австралии!
Когда ты будешь читать это письмо, я уже, вероятно, буду на пути в
Москву. По сие время еще не пришли в Симферополь "Отечественные записки" и
"Библиотека для чтения" за август. Прощай, кланяюсь всем нашим и остаюсь
жаждущий увидеться с ними поскорее.
В. Б. (495)
P. S. Не знаю, привезу ли с собою здоровье; но уж бороду непременно
привезу - вышла, братец, бородка весьма недурная.
ИЗ ПИСЕМ ТИМОФЕЯ НИКОЛАЕВИЧА ГРАНОВСКОГО
I
Москва, 1847.
"Опять романтизм", - скажешь ты, может быть, прочитав это письмо. Пусть
будет по-твоему, Герцен. Я остаюсь неизлечимым романтиком. Сегодня у меня
потребность говорить с тобой. Ночь так хороша; Лиза до двух часов мне играла
Моцарта, душа настроена тепло, как давно не было. И потом твой "Крупов"!
Я его слышал от тебя прежде, но он мало произвел на меня впечатления,
не знаю почему. В "Современнике" он напечатан с большими выпусками, а я не
могу его начитаться. Знаешь ли, что это просто гениальная вещь? Давно я не
испытывал такого наслаждения, какое он мне дал. Так шутил Вольтер во время
оно, и сколько теплоты и поэзии; мне от него повеяло тобою, днями,
проведенными в Покровском и в деревянном доме169, Крупов снял у меня с души
что-то ее сжимавшее, отчего ей было неловко с тобою. Мне кажется, что я
опять слышу твой смех, что я опять вижу тебя во всей красоте и молодости
твоей природы. Зачем же было надевать на себя какую-то буржуазную маску,
которую ты так гонишь во Франции?170 Я не отвечал на большую часть твоих
писем, потому что они производили на меня нехорошее действие. В них какой-то
затаенный упрек, неприязненная arriere-pensee171, которая поминутно
пробивается наружу. То же чувствовал, кажется, и К, хотя мы не говорили
с ним об этом. Твои прежние насмешки над близкими тебе не были обидны,
потому что в них была (496) добродушная острота; но ирония твоих писем
оскорбляет самолюбие и более живое и благородное чувство. Не лу