чше ли было
прямо написать к нам, пожалуй, жесткое письмо, если ты не был нами доволен,
но ты рассыпал свои намеки в письме к Т А и т. д., это
было нехорошо. Последние дни твои в многом могли доказать тебе, что
соколовские споры не оставили следов и сколько любви и преданности оставил
ты за собою. К умеет шутить и острить, когда его дети больны, но он
плакал, провожая тебя. Неужели ты не оценил этих недешевых слез? К чему же
повторять смешные обвинения в отсутствии деятельной любви, в апатии и пр.?
Мы не писали к тебе, но разве твои письма из Парижа вызывали к ответу? Что
мне за охота спорить с тобою о настоящем значении bourgeoisie - я говорю об
этом довольно с кафедры. Я человек до крайности личный, то есть дорожу
своими личными отношениями, а эти отношения к тебе были нелегки в последнее
время. Дай же руку, carissime!172 Да здравствуют записки д-ра Крупова, они
были для меня и художественным произведением и письмом от тебя. Из них я
опять услышал твой голос, увидел твое лицо.
Жду с нетерпением писем из Avenue Marigny и от тебя также.
Наталье Александровне пожми от меня крепко обе руки. Когда же увижу
вас, друзья мои? Покамест будьте счастливы, прощайте! А Крупов дивно хорош!
М Ф рукожатие.
II
Москва, 1849.
X. берется доставить вам эти письма, друзья мои, следовательно, можно
сказать несколько слов, не опасаясь почтовой цензуры. Положение наше
становится нестерпимее день от дня. Всякое движение на Западе отзывается у
нас новою стеснительною мерою. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех
месяцев два раза собирали справки. Но что значит личная опасность в (497)
сравнении с общим страданием и гнетом. Университет предполагалось закрыть.
Теперь ограничились пока следующими уже приведенными в исполнение мерами:
возвысили плату с студентов и уменьшили их число законом, вследствие
которого ни в одном русском университете не может быть более 300 своекоштных
студентов. Приемы студентов в университет года на два остановлены. У нас,
вероятно, до 1852 года, потому что в Московском университете 1400 студентов,
надобно, следовательно, выпустить 1200, чтобы иметь право принять сотню
новых. Даже невежды вопиют против этой меры, лишающей их детей в продолжение
нескольких лет университетских аттестатов. Дворянский институт закрыт,
учебным заведениям грозит та же участь, напр., Лицею и Школе правоведения.
Не устоят и университеты. Деспотизм громко говорит, что он не может ужиться
с просвещением. Для кадетских корпусов составлены новые программы. Иезуиты
позавидовали бы военному педагогу, составителю этой программы. Священнику
предписано внушать кадетам, что величие Христа заключалось преимущественно в
покорности властям. Он выставлен образцом подчинения, дисциплины. Учитель
истории должен разоблачать мишурные добродетели древнего мира и показать
величие не понятой историками империи римской, которой недоставало одного
только - наследственности. Даже учителю танцевания поручена нравственная
пропаганда. А между тем в Петербурге открыты три тайные общества разом, и в
них много офицеров, вышедших из кадетских корпусов. О литературе и говорить
нечего.
Есть с чего сойти с ума. Благо Белинскому, умершему вовремя. Много
порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на
происходящее. Когда ж развалится этот мир! Я решился не идти в отставку и
жд
прямо написать к нам, пожалуй, жесткое письмо, если ты не был нами доволен,
но ты рассыпал свои намеки в письме к Т А и т. д., это
было нехорошо. Последние дни твои в многом могли доказать тебе, что
соколовские споры не оставили следов и сколько любви и преданности оставил
ты за собою. К умеет шутить и острить, когда его дети больны, но он
плакал, провожая тебя. Неужели ты не оценил этих недешевых слез? К чему же
повторять смешные обвинения в отсутствии деятельной любви, в апатии и пр.?
Мы не писали к тебе, но разве твои письма из Парижа вызывали к ответу? Что
мне за охота спорить с тобою о настоящем значении bourgeoisie - я говорю об
этом довольно с кафедры. Я человек до крайности личный, то есть дорожу
своими личными отношениями, а эти отношения к тебе были нелегки в последнее
время. Дай же руку, carissime!172 Да здравствуют записки д-ра Крупова, они
были для меня и художественным произведением и письмом от тебя. Из них я
опять услышал твой голос, увидел твое лицо.
Жду с нетерпением писем из Avenue Marigny и от тебя также.
Наталье Александровне пожми от меня крепко обе руки. Когда же увижу
вас, друзья мои? Покамест будьте счастливы, прощайте! А Крупов дивно хорош!
М Ф рукожатие.
II
Москва, 1849.
X. берется доставить вам эти письма, друзья мои, следовательно, можно
сказать несколько слов, не опасаясь почтовой цензуры. Положение наше
становится нестерпимее день от дня. Всякое движение на Западе отзывается у
нас новою стеснительною мерою. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех
месяцев два раза собирали справки. Но что значит личная опасность в (497)
сравнении с общим страданием и гнетом. Университет предполагалось закрыть.
Теперь ограничились пока следующими уже приведенными в исполнение мерами:
возвысили плату с студентов и уменьшили их число законом, вследствие
которого ни в одном русском университете не может быть более 300 своекоштных
студентов. Приемы студентов в университет года на два остановлены. У нас,
вероятно, до 1852 года, потому что в Московском университете 1400 студентов,
надобно, следовательно, выпустить 1200, чтобы иметь право принять сотню
новых. Даже невежды вопиют против этой меры, лишающей их детей в продолжение
нескольких лет университетских аттестатов. Дворянский институт закрыт,
учебным заведениям грозит та же участь, напр., Лицею и Школе правоведения.
Не устоят и университеты. Деспотизм громко говорит, что он не может ужиться
с просвещением. Для кадетских корпусов составлены новые программы. Иезуиты
позавидовали бы военному педагогу, составителю этой программы. Священнику
предписано внушать кадетам, что величие Христа заключалось преимущественно в
покорности властям. Он выставлен образцом подчинения, дисциплины. Учитель
истории должен разоблачать мишурные добродетели древнего мира и показать
величие не понятой историками империи римской, которой недоставало одного
только - наследственности. Даже учителю танцевания поручена нравственная
пропаганда. А между тем в Петербурге открыты три тайные общества разом, и в
них много офицеров, вышедших из кадетских корпусов. О литературе и говорить
нечего.
Есть с чего сойти с ума. Благо Белинскому, умершему вовремя. Много
порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на
происходящее. Когда ж развалится этот мир! Я решился не идти в отставку и
жд