, дамы сели на ступенях лестницы,
другие просто легли в залах на ковры и заснули у ног лакеев и huissiers151,
кавалеры шагал" за них, цеплялись за кружева и уборы. Когда мало-помалу
расчистилось место, ковров было не видно, все было покрыто завялыми цветами,
раздавленными бусами, лоскутьями блонд и кружев, тюля, кисеи, оторванных
эфесами, саблями, шитьем, царапавшим плечи", и проч.
А за кулисами шпионы били кулаками, ловили, выдавали за воров людей,
кричавших "Vive la Pologne!"152 и суд в двух инстанциях осудил их же на
тюрьму за препятствие шпионам беззаконно, бесформенно арестовывать их с
зуботычинами.
Я нарочно помянул одни мелочи - микроскопическая анатомия легче даст
понятие о разложении ткани, чем отрезанный ломоть трупа...
IV. ДАНИИЛЫ
В июньские дни 1848 года, после первого террора и ошеломленья
победителей и побежденных, явился представителем угрызения совести угрюмый и
худой старик. (468) Мрачными словами заклеймил он и проклял людей "порядка",
расстреливавших сотнями, не спрося имени, ссылавших тысячами без суда и
державших Париж в осадном положении. Окончив анафему, он обернулся к народу
и сказал ему: "А ты молчи, ты слишком беден, чтоб тебе иметь речь".
Это был Ламенне. Его чуть не схватили, но испугались его седин, его
морщин, его глаз, на которых дрожала старая слеза и на которых скоро ничего
дрожать не будет.
Слова Ламенне прошли бесследно.
Через двадцать лет другие угрюмые старики явились с своим суровым
словом, и их голос погиб в пустыне.
Они не верили в силу своих слов, но сердце не выдержало. Не
сговариваясь в своих ссылках и удалениях, эти фемические судьи и Даниилы
произнесли свой приговор, зная, что он не будет исполнен.
Они, на горе себе, поняли, что это "ничтожное облако, мешающее
величественному рассвету", не так ничтожно; что эта историческая мигрень,
это похмелье после революции не так-то скоро пройдут, и сказали это.
"В худшие времена древнего цезаризма, - говорил Эдгар Кине на конгрессе
в Женеве, - когда все было немо, за исключением владыки, находились люди,
оставлявшие свои пустыни для того, чтоб произнести несколько слов правды в
глаза падшим народам.
Шестнадцать лет живу я в пустыне и хотел бы, в свою очередь, прервать
мертвое молчание, к которому привыкли в наше время".
Какую же весть принес он с своих гор и во имя чего поднял речь? Он ее
поднял для того, чтоб сказать своим соотечественникам (француз, о чем бы ни
говорил, говорит всегда о Франции): "У вас нет совести... она умерла,
раздавленная пятою сильного, она отреклась от себя. Шестнадцать лет искал я
следов ее и не нашел!"
"То же было при цезарях в древнем мире. Душа человеческая исчезла.
Народы помогали своему порабощению, рукоплескали ему, не показывая ни
сожаления, ни раскаяния. Совесть человеческая, исчезая, оставила какую-то
пустоту, которая чувствовалась во всем, как теперь, и для того, чтоб ее
наполнить, надобно было нового бога. (469)
Кто же наполнит в наше время пропасти, вырытые новым цезаризмом?
На место стертой, упраздненной совести настала ночь, мы бродим
впотьмах, не зная, откуда искать помощи, к кому обратиться. Все - соучастник
паденья: церковь и суд, народы и общество... Глуха земля, глуха совесть,
глухи народы; право погибло с совестью; одна сила царит...
...Зачем вы пришли, что вы ищете в этих
другие просто легли в залах на ковры и заснули у ног лакеев и huissiers151,
кавалеры шагал" за них, цеплялись за кружева и уборы. Когда мало-помалу
расчистилось место, ковров было не видно, все было покрыто завялыми цветами,
раздавленными бусами, лоскутьями блонд и кружев, тюля, кисеи, оторванных
эфесами, саблями, шитьем, царапавшим плечи", и проч.
А за кулисами шпионы били кулаками, ловили, выдавали за воров людей,
кричавших "Vive la Pologne!"152 и суд в двух инстанциях осудил их же на
тюрьму за препятствие шпионам беззаконно, бесформенно арестовывать их с
зуботычинами.
Я нарочно помянул одни мелочи - микроскопическая анатомия легче даст
понятие о разложении ткани, чем отрезанный ломоть трупа...
IV. ДАНИИЛЫ
В июньские дни 1848 года, после первого террора и ошеломленья
победителей и побежденных, явился представителем угрызения совести угрюмый и
худой старик. (468) Мрачными словами заклеймил он и проклял людей "порядка",
расстреливавших сотнями, не спрося имени, ссылавших тысячами без суда и
державших Париж в осадном положении. Окончив анафему, он обернулся к народу
и сказал ему: "А ты молчи, ты слишком беден, чтоб тебе иметь речь".
Это был Ламенне. Его чуть не схватили, но испугались его седин, его
морщин, его глаз, на которых дрожала старая слеза и на которых скоро ничего
дрожать не будет.
Слова Ламенне прошли бесследно.
Через двадцать лет другие угрюмые старики явились с своим суровым
словом, и их голос погиб в пустыне.
Они не верили в силу своих слов, но сердце не выдержало. Не
сговариваясь в своих ссылках и удалениях, эти фемические судьи и Даниилы
произнесли свой приговор, зная, что он не будет исполнен.
Они, на горе себе, поняли, что это "ничтожное облако, мешающее
величественному рассвету", не так ничтожно; что эта историческая мигрень,
это похмелье после революции не так-то скоро пройдут, и сказали это.
"В худшие времена древнего цезаризма, - говорил Эдгар Кине на конгрессе
в Женеве, - когда все было немо, за исключением владыки, находились люди,
оставлявшие свои пустыни для того, чтоб произнести несколько слов правды в
глаза падшим народам.
Шестнадцать лет живу я в пустыне и хотел бы, в свою очередь, прервать
мертвое молчание, к которому привыкли в наше время".
Какую же весть принес он с своих гор и во имя чего поднял речь? Он ее
поднял для того, чтоб сказать своим соотечественникам (француз, о чем бы ни
говорил, говорит всегда о Франции): "У вас нет совести... она умерла,
раздавленная пятою сильного, она отреклась от себя. Шестнадцать лет искал я
следов ее и не нашел!"
"То же было при цезарях в древнем мире. Душа человеческая исчезла.
Народы помогали своему порабощению, рукоплескали ему, не показывая ни
сожаления, ни раскаяния. Совесть человеческая, исчезая, оставила какую-то
пустоту, которая чувствовалась во всем, как теперь, и для того, чтоб ее
наполнить, надобно было нового бога. (469)
Кто же наполнит в наше время пропасти, вырытые новым цезаризмом?
На место стертой, упраздненной совести настала ночь, мы бродим
впотьмах, не зная, откуда искать помощи, к кому обратиться. Все - соучастник
паденья: церковь и суд, народы и общество... Глуха земля, глуха совесть,
глухи народы; право погибло с совестью; одна сила царит...
...Зачем вы пришли, что вы ищете в этих