от несчастия 19 февраля 1861, -
нашему брату там не рука. (402)
Лозанна.
Я в Лозанне проездом. В Лозанне все проездом, кроме аборигенов.
Я в Лозанне посторонние не живут, несмотря ни на ее удивительные
окрестности, ни на то, что англичане ее открывали три раза: раз после смерти
Кромвеля, раз при жизни Гиббона и теперь, строя в ней домы и виллы. Живут
туристы только в Женеве.
Мысль о ней для меня неразрывна с мыслью о самом холодном и сухом
великом человеке и о самом холодном и сухом ветре - о Кальвине и о бизе6. Я
обоих терпеть не могу.
И ведь в каждом женевце осталось что-то от бизы и от Кальвина, которые
дули на него духовно и телесно со дня рождения, со дня зачатия и даже прежде
- один из гор, другой из молитвенников.
Действительно, след этих двух простуд, с разными пограничными и
чересполосными оттенками: савойскими, валлийскими, пуще всего французскими -
составляет основной характер женевца - хороший, но не то, чтоб особенно
приятный.
Впрочем, я теперь описываю путевые впечатления, - а в Женеве - я живу.
Об ней я буду писать, отойдя на артистическое расстояние...
...В Фрибург я приехал часов в десять вечера... прямо к Zahringhof'y.
Тот же хозяин, в черной бархатной скуфье, который встречал меня в 1851 году,
с тем же правильным и высокомерно-учтивым лицом русского
обер-церемониймейстера или английского швейцара, подошел к омнибусу и
поздравил нас с приездам.
...И столовая та же, те же складные четырехугольные диванчики, обитые
красным бархатом.
Четырнадцать лет прошли перед Фрибургом, как четырнадцать дней! Та же
гордость кафедральным органом, та же гордость цепным мостом.
Веяние нового духа, беспокойного, меняющего стены, разбрасывающегося,
поднятого эквинокциальными7 бурями 1848 года - мало коснулось городов,
стоящих в (403) нравственной и физической стороне, вроде иезуитского
Фрибурга и пиетистического Невшателя. Города эти тоже двигались, но
черепашьим шагом, стали лучше - но нам кажутся отсталыми в своей каменной
одежде, сшитой не по моде... А ведь многое в прежней жизни было недурно,
прочнее, удобнее - она была лучше разочтена для малого числа избранных, и
именно поэтому не соответствует огромному числу вновь приглашенных - далеко
не так избалованных и не так трудных во вкусе.
Конечно, при современном состоянии техники, при ежедневных открытиях,
при облегчении средств можно было устроить привольно и просторно новую
жизнь. Но западный человек, владеющий местом, довольствуется малым. Вообще
на него наклепали, и, главное, наклепал он. сам - то пристрастие к комфорту
и ту избалованность, о которой говорят. Все это у него риторика и фраза, как
и все прочее, - были же у него свободные учреждения без свободы, отчего же
не иметь блестящей обстановки для жизни узкой и неуклюжей. Есть исключения.
Мало ли что можно найти у английских аристократов, у французских камелий, у
иудейских князей мира сего... Все это личное и временное: лорды и банкиры не
имеют будущности, а камелии - наследников. Мы говорим о всем свете, о
золотой посредственности, о хоре и кор-де-балете, который теперь на сцене и
жуирует, оставляя в стороне отца лорда Станлея, имеющего тысяч двадцать
франков дохода в день, и отца того двенадцатилетнего ребенка, который на
днях бросился в Темзу, чтоб облегчить родителям пропитанье.
Старый разбогатевши
нашему брату там не рука. (402)
Лозанна.
Я в Лозанне проездом. В Лозанне все проездом, кроме аборигенов.
Я в Лозанне посторонние не живут, несмотря ни на ее удивительные
окрестности, ни на то, что англичане ее открывали три раза: раз после смерти
Кромвеля, раз при жизни Гиббона и теперь, строя в ней домы и виллы. Живут
туристы только в Женеве.
Мысль о ней для меня неразрывна с мыслью о самом холодном и сухом
великом человеке и о самом холодном и сухом ветре - о Кальвине и о бизе6. Я
обоих терпеть не могу.
И ведь в каждом женевце осталось что-то от бизы и от Кальвина, которые
дули на него духовно и телесно со дня рождения, со дня зачатия и даже прежде
- один из гор, другой из молитвенников.
Действительно, след этих двух простуд, с разными пограничными и
чересполосными оттенками: савойскими, валлийскими, пуще всего французскими -
составляет основной характер женевца - хороший, но не то, чтоб особенно
приятный.
Впрочем, я теперь описываю путевые впечатления, - а в Женеве - я живу.
Об ней я буду писать, отойдя на артистическое расстояние...
...В Фрибург я приехал часов в десять вечера... прямо к Zahringhof'y.
Тот же хозяин, в черной бархатной скуфье, который встречал меня в 1851 году,
с тем же правильным и высокомерно-учтивым лицом русского
обер-церемониймейстера или английского швейцара, подошел к омнибусу и
поздравил нас с приездам.
...И столовая та же, те же складные четырехугольные диванчики, обитые
красным бархатом.
Четырнадцать лет прошли перед Фрибургом, как четырнадцать дней! Та же
гордость кафедральным органом, та же гордость цепным мостом.
Веяние нового духа, беспокойного, меняющего стены, разбрасывающегося,
поднятого эквинокциальными7 бурями 1848 года - мало коснулось городов,
стоящих в (403) нравственной и физической стороне, вроде иезуитского
Фрибурга и пиетистического Невшателя. Города эти тоже двигались, но
черепашьим шагом, стали лучше - но нам кажутся отсталыми в своей каменной
одежде, сшитой не по моде... А ведь многое в прежней жизни было недурно,
прочнее, удобнее - она была лучше разочтена для малого числа избранных, и
именно поэтому не соответствует огромному числу вновь приглашенных - далеко
не так избалованных и не так трудных во вкусе.
Конечно, при современном состоянии техники, при ежедневных открытиях,
при облегчении средств можно было устроить привольно и просторно новую
жизнь. Но западный человек, владеющий местом, довольствуется малым. Вообще
на него наклепали, и, главное, наклепал он. сам - то пристрастие к комфорту
и ту избалованность, о которой говорят. Все это у него риторика и фраза, как
и все прочее, - были же у него свободные учреждения без свободы, отчего же
не иметь блестящей обстановки для жизни узкой и неуклюжей. Есть исключения.
Мало ли что можно найти у английских аристократов, у французских камелий, у
иудейских князей мира сего... Все это личное и временное: лорды и банкиры не
имеют будущности, а камелии - наследников. Мы говорим о всем свете, о
золотой посредственности, о хоре и кор-де-балете, который теперь на сцене и
жуирует, оставляя в стороне отца лорда Станлея, имеющего тысяч двадцать
франков дохода в день, и отца того двенадцатилетнего ребенка, который на
днях бросился в Темзу, чтоб облегчить родителям пропитанье.
Старый разбогатевши