ии не удерживали его мясов.
Наверно, сын какого-нибудь князя биржи или аристократ демократической
империи. Вяло, с недоверием и пытливым духом продолжал он свой завтрак;
видно было, что он давно занимается и - устал.
Тип этот, почти не существовавший прежде во Франции, начал слагаться
при Людвиге-Филиппе и окончательно расцвел в последние пятнадцать лет. Он
очень противен - и это, может, комплимент французам. Жизнь кухонного и
винного эпикуреизма не так искажает англичанина и русского, как француза.
Фоксы и Шериданы пили и ели за глаза довольно, однако остались Фоксами и
Шериданами. Француз безнаказанно предается одной литературной гастрономии,
состоящей в утонченном знании яств и витийстве при заказе блюд. Ни одна
нация не говорит столько об обеде, о приправах, тонкостях, как французы; но
это все фиоритура, риторика. Настоящее обжорство и пьянство француза
заедает, поглощает... оно ему не по нервам. Француз остается цел и невредим
только при самом многостороннем волокитстве, это его национальная страсть и
любимая слабость - в ней он силен.
- Прикажете десерт? - спросил гарсон, видимо уважавший француза больше
нас.
Молодой господин варил в это время пищу в себе и потому, медленно
поднимая на гарсона тусклый и томный взгляд, сказал ему:
- Я еще не знаю, - потом подумал и прибавил: - une poire! 3
Англичанин, который в продолжение всего времени молча ел за ширмами
газеты, встрепенулся и сказал:
- Et a moa aussi!4
Гарсон принес две груши, на двух тарелках, и одну подал англичанину; но
тот с энергией и азартом протестовал: (401)
- No, no! Aucune chose pour poi're!5
Ему просто хотелось пить. Он напился и встал; я тут только заметил, что
на нем была детская курточка, или спенцер, светло-коричневого цвета и
светлые панталоны в обтяжку, страшно сморщившиеся возле ботинок. Встала и
леди, - она подымалась все выше, выше - и, сделавшись очень высокой,
оперлась на руку приземистого своего мужа и вышла.
Я их проводил улыбкой невольной, но совершенно беззлобной; они все же
мне казались вдесятеро больше люди, чем мой сосед, расстегивавший, по случаю
удаления дамы, третью пуговицу жилета.
Базель.
Рейн - естественная граница, ничего не отделяющая, но разделяющая на
две части Базель, что не мешает нисколько невыразимой скуке обеих сторон.
Тройная скука налегла здесь на все: немецкая, купеческая и швейцарская.
Ничего нет удивительного, что единственное художественное произведение,
выдуманное в Базеле, представляет пляску умирающих со смертью, кроме
мертвых, здесь никто не веселится, хотя немецкое общество сильно любит
музыку, но тоже очень серьезную и высшую.
Город транзитный - все проезжают по нем и никто не останавливается,
кроме комиссионеров и ломовых извозчиков высшего порядка.
Жить в Базеле, без особой любви к деньгам, нельзя. Впрочем, вообще в
швейцарских городах жить скучно, да и не в одних швейцарских, а во всех
небольших городах. "Чудесный город Флоренция, - говорит Бакунин, - точно
прекрасная конфета... ешь - не нарадуешься - а через неделю нам все сладкое
смертельно надоедает". Это совершенно верно, что же и говорить после этого о
швейцарских городах? Прежде было покойно и хорошо на берегу Лемана; но с тех
пор, как от Вевея до Вето все застроили подмосковными и в них выселились из
России целые дворянские семьи, исхудалые
Наверно, сын какого-нибудь князя биржи или аристократ демократической
империи. Вяло, с недоверием и пытливым духом продолжал он свой завтрак;
видно было, что он давно занимается и - устал.
Тип этот, почти не существовавший прежде во Франции, начал слагаться
при Людвиге-Филиппе и окончательно расцвел в последние пятнадцать лет. Он
очень противен - и это, может, комплимент французам. Жизнь кухонного и
винного эпикуреизма не так искажает англичанина и русского, как француза.
Фоксы и Шериданы пили и ели за глаза довольно, однако остались Фоксами и
Шериданами. Француз безнаказанно предается одной литературной гастрономии,
состоящей в утонченном знании яств и витийстве при заказе блюд. Ни одна
нация не говорит столько об обеде, о приправах, тонкостях, как французы; но
это все фиоритура, риторика. Настоящее обжорство и пьянство француза
заедает, поглощает... оно ему не по нервам. Француз остается цел и невредим
только при самом многостороннем волокитстве, это его национальная страсть и
любимая слабость - в ней он силен.
- Прикажете десерт? - спросил гарсон, видимо уважавший француза больше
нас.
Молодой господин варил в это время пищу в себе и потому, медленно
поднимая на гарсона тусклый и томный взгляд, сказал ему:
- Я еще не знаю, - потом подумал и прибавил: - une poire! 3
Англичанин, который в продолжение всего времени молча ел за ширмами
газеты, встрепенулся и сказал:
- Et a moa aussi!4
Гарсон принес две груши, на двух тарелках, и одну подал англичанину; но
тот с энергией и азартом протестовал: (401)
- No, no! Aucune chose pour poi're!5
Ему просто хотелось пить. Он напился и встал; я тут только заметил, что
на нем была детская курточка, или спенцер, светло-коричневого цвета и
светлые панталоны в обтяжку, страшно сморщившиеся возле ботинок. Встала и
леди, - она подымалась все выше, выше - и, сделавшись очень высокой,
оперлась на руку приземистого своего мужа и вышла.
Я их проводил улыбкой невольной, но совершенно беззлобной; они все же
мне казались вдесятеро больше люди, чем мой сосед, расстегивавший, по случаю
удаления дамы, третью пуговицу жилета.
Базель.
Рейн - естественная граница, ничего не отделяющая, но разделяющая на
две части Базель, что не мешает нисколько невыразимой скуке обеих сторон.
Тройная скука налегла здесь на все: немецкая, купеческая и швейцарская.
Ничего нет удивительного, что единственное художественное произведение,
выдуманное в Базеле, представляет пляску умирающих со смертью, кроме
мертвых, здесь никто не веселится, хотя немецкое общество сильно любит
музыку, но тоже очень серьезную и высшую.
Город транзитный - все проезжают по нем и никто не останавливается,
кроме комиссионеров и ломовых извозчиков высшего порядка.
Жить в Базеле, без особой любви к деньгам, нельзя. Впрочем, вообще в
швейцарских городах жить скучно, да и не в одних швейцарских, а во всех
небольших городах. "Чудесный город Флоренция, - говорит Бакунин, - точно
прекрасная конфета... ешь - не нарадуешься - а через неделю нам все сладкое
смертельно надоедает". Это совершенно верно, что же и говорить после этого о
швейцарских городах? Прежде было покойно и хорошо на берегу Лемана; но с тех
пор, как от Вевея до Вето все застроили подмосковными и в них выселились из
России целые дворянские семьи, исхудалые