лгар, лекарь в турецкой армии, и поляки всех епархий... бонапартовской,
мерославской, чарторижской... демократы без социальных идей, но с офицерским
оттенком, социалисты католики, анархисты - аристократы и просто солдаты,
хотевшие где-нибудь подраться, в Северной или Южной Америке... и
преимущественно в Польше.
Отдохнул с ними Бакунин за девятилетнее молчание и одиночество. Он
спорил, проповедовал, распоряжался, кричал, решал, направлял, организовывал
и ободрял целый день, целую ночь, целые сутки. В короткие минуты,
остававшиеся у него свободными, он бросался за свой письменный стол,
расчищал небольшое место от золы и принимался писать пять, десять,
пятнадцать писем в Семипалатинск и Арад, в Белград и Царьград, в Бессарабию,
Молдавию и Белокриницу. Середь письма он бросал перо и приводил в порядок
какого-нибудь отсталого далмата... и, не кончивши своей речи, схватывал перо
и продолжал писать, что, впрочем, для него было облегчено тем, что он писал
и говорил об одном и том же. Деятельность его, праздность, аппетит и все
осталь(335)ное, как гигашский рост и вечный пот, - все было не по
человеческим размерам, как он сам; а сам он - исполин с львиной головой, с
всклокоченной гривой.
В пятьдесят лет он был решительно тот же кочующий студент с Маросейки,
тот же бездомный bohиme с Rue de Bourgogne 61; без заботы о завтрашнем дне,
пренебрегая деньгами, бросая их, когда есть, занимая их без разбора направо
и налево, когда их нет, с той простотой, с которой дети берут у родителей -
без заботы об уплате, с той простотой, с ко/горой он сам отдать
всякому последние деньги, отделив от них, что следует, на сигареты и чай.
Его этот образ жизни не теснил... он родился быть великим бродягой, великим
бездомником. Если б его кто-нибудь спросил окончательно, что он думает о
праве собственности, он мог бы сказать то, что отвечал Лаланд Наполеону о
боге: "Sire, в моих занятиях я не встречал никакой необходимости в этом
праве!"
В нем было что-то детское, беззлобное и простое, и это придавало ему
необычайную прелесть и влекло к нему слабых и сильных, отталкивая одних
чопорных мещан 62.
Как он дошел до женитьбы, я могу только объяснить сибирской скукой. Он
свято сохранил все привычки и обычаи родины, то есть студентской жизни в
Москве, - груды табаку лежали на столе вроде приготовленного фуража, зола
сигар под бумагами и недопитыми стаканами чая.. с утра дым столбом ходил по
комнате от целого хора курильщиков, куривших точно взапуски, торопясь,
задыхаясь, затягиваясь, словом, так, как курят одни русские и славяне. Много
раз наслаждался я удивлением, сопровождавшимся некоторым ужасом и
замешательством, хозяйской горничной Гресс, когда она глубокой ночью
приносила пятую сахарницу сахару и горячую воду в эту готовальню славянского
освобождения.
Долго, после отъезда Бакунина из Лондона - э 10 Paddington green -
рассказывали об его житье-(336)бытье, ниспровергнувшем все упроченные
английскими мещанами понятия и религиозно принятые ими размеры и формы.
Заметьте при этом, что горничная и хозяйка без ума любили его.
- Вчера, - говорит Бакунину один из его друзей, - приехал такой-то из
России, прекраснейший человек, бывший офицер...
- Я слыхал об нем, его очень хвалили.
- Можно его привести?
- Непременно, да что привести! Где он? Сейчас
мерославской, чарторижской... демократы без социальных идей, но с офицерским
оттенком, социалисты католики, анархисты - аристократы и просто солдаты,
хотевшие где-нибудь подраться, в Северной или Южной Америке... и
преимущественно в Польше.
Отдохнул с ними Бакунин за девятилетнее молчание и одиночество. Он
спорил, проповедовал, распоряжался, кричал, решал, направлял, организовывал
и ободрял целый день, целую ночь, целые сутки. В короткие минуты,
остававшиеся у него свободными, он бросался за свой письменный стол,
расчищал небольшое место от золы и принимался писать пять, десять,
пятнадцать писем в Семипалатинск и Арад, в Белград и Царьград, в Бессарабию,
Молдавию и Белокриницу. Середь письма он бросал перо и приводил в порядок
какого-нибудь отсталого далмата... и, не кончивши своей речи, схватывал перо
и продолжал писать, что, впрочем, для него было облегчено тем, что он писал
и говорил об одном и том же. Деятельность его, праздность, аппетит и все
осталь(335)ное, как гигашский рост и вечный пот, - все было не по
человеческим размерам, как он сам; а сам он - исполин с львиной головой, с
всклокоченной гривой.
В пятьдесят лет он был решительно тот же кочующий студент с Маросейки,
тот же бездомный bohиme с Rue de Bourgogne 61; без заботы о завтрашнем дне,
пренебрегая деньгами, бросая их, когда есть, занимая их без разбора направо
и налево, когда их нет, с той простотой, с которой дети берут у родителей -
без заботы об уплате, с той простотой, с ко/горой он сам отдать
всякому последние деньги, отделив от них, что следует, на сигареты и чай.
Его этот образ жизни не теснил... он родился быть великим бродягой, великим
бездомником. Если б его кто-нибудь спросил окончательно, что он думает о
праве собственности, он мог бы сказать то, что отвечал Лаланд Наполеону о
боге: "Sire, в моих занятиях я не встречал никакой необходимости в этом
праве!"
В нем было что-то детское, беззлобное и простое, и это придавало ему
необычайную прелесть и влекло к нему слабых и сильных, отталкивая одних
чопорных мещан 62.
Как он дошел до женитьбы, я могу только объяснить сибирской скукой. Он
свято сохранил все привычки и обычаи родины, то есть студентской жизни в
Москве, - груды табаку лежали на столе вроде приготовленного фуража, зола
сигар под бумагами и недопитыми стаканами чая.. с утра дым столбом ходил по
комнате от целого хора курильщиков, куривших точно взапуски, торопясь,
задыхаясь, затягиваясь, словом, так, как курят одни русские и славяне. Много
раз наслаждался я удивлением, сопровождавшимся некоторым ужасом и
замешательством, хозяйской горничной Гресс, когда она глубокой ночью
приносила пятую сахарницу сахару и горячую воду в эту готовальню славянского
освобождения.
Долго, после отъезда Бакунина из Лондона - э 10 Paddington green -
рассказывали об его житье-(336)бытье, ниспровергнувшем все упроченные
английскими мещанами понятия и религиозно принятые ими размеры и формы.
Заметьте при этом, что горничная и хозяйка без ума любили его.
- Вчера, - говорит Бакунину один из его друзей, - приехал такой-то из
России, прекраснейший человек, бывший офицер...
- Я слыхал об нем, его очень хвалили.
- Можно его привести?
- Непременно, да что привести! Где он? Сейчас