циями. Б возымел сначала благое
намерение разменять их на испанское золото или серебро. Конторщики
Рот смотрели на него с изумлением, но когда вдруг, как спросонья, он
сказал совершенно ломанным франко-русским языком: "Ну, так летр креди иль
Маркиз" 44, тогда Кестнер, директор бюро, обернул на меня испуганный и
тоскливый взгляд, который лучше слов говорил: "Он не опасен ли?" К тому же
никто еще никогда в доме у Ротшильда не требовал кредитива на Маркизские
острова.
Решились тридцать тысяч взять золотом и ехать домой; по дороге заехали
в кафе, - я написал расписку;
Б, с своей стороны, написал мне, что отдает в полное
распоряжение мое и Огар восемьсот фунтов. Потом он ушел зачем-то домой,
а я отправился его ждать в книжную лавку; через четверть часа он пришел
бледный, как полотно, и объявил, что у него из 30000 недостает 250 фр., то
есть 10 liv. Он был совершенно сконфужен. Как потеря 250 фр. могла так
перевернуть человека, отдававшего без всякой серьезной гарантии 20000, -
опять психологическая загадка натуры человеческой.
- Нет ли лишней бумажки у вас?
- Со мной денег нет, я отдал Rothsch, и вот расписка: ровно 800
фунтов получено.
Б, разменявший без всякой нужды на фунты свои ассигнации,
рассыпал на конторке. Тх 30000 - считал, пересчитывал, - нету 10
фунтов, да и только. Видя его отчаянье, я сказал Тхор-: (323)
- Я как-нибудь на себя возьму эти проклятые десять фунтов, а то он же
сделал доброе дело, "да он же и наказан.
- Горевать и толковать тут не поможет, - прибавил я ему: - я предлагаю
ехать сейчас к Ротшильду.
Мы поехали. Было уже позже четырех, и касса заперта. Я взошел с
сконфуженным Б. Кестнер посмотрел на него и, улыбаясь, взял со
стола десятифунтовую ассигнацию и подал ее мне.
- Это каким образом?
- Ваш друг, меняя деньги, дал вместо двух пятифунтовых две
десятифунтовые ассигнации, а я сначала не заметил.
Б смотрел, смотрел и прибавил:
- Как глупо - одного цвета и десять фунтов и пять фунтов; кто же
догадается? Видите, как хорошо, что я разменял деньги на золото.
Успокоившись, он поехал ко мне обедать - а на другой день я обещался
прийти к нему проститься. Он был совсем готов. Маленький кадетский или
студентский, вытертый, распертый чемоданчик, шинель, перевязанная ремнем, -
и... и тридцать тысяч франков золотом, завязанные в толстом фуляре так, как
завязывают фунт крыжовнику или орехов.
Так ехал этот человек в Маркизские острова.
- Помилуйте, - говорил я ему, - да вас убьют и ограбят прежде, чем вы
отчалите от берега. Положите лучше в чемоданчик деньги.
- Он полон.
- Я вам сак достану.
- Ни под каким видом.
Так и уехал. Я первые дни думал, чего доброго его укокошат - а на меня
падет подозрение, что подослал его убить.
С тех пор об нем не было ни слуху, ни духу. Деньги его я положил в
фонды с твердым намерением не касаться до них без крайней нужды типографии
или пропаганды.
В России долгое время никто не знал об этом, потом ходили смутные
слухи... чему мы обязаны двум-трем нашим приятелям, давшим слово не говорить
об этом. Наконец, узнали, что деньги действительно есть и хранятся у меня.
(324)
Весть эта пала каким-то яблоком искушенья, каким-то хроническим
возбуждением и ферментом. Оказалось, что деньги эти нужны всем, а я их не
давал. Мне не могли простить, что я не п
намерение разменять их на испанское золото или серебро. Конторщики
Рот смотрели на него с изумлением, но когда вдруг, как спросонья, он
сказал совершенно ломанным франко-русским языком: "Ну, так летр креди иль
Маркиз" 44, тогда Кестнер, директор бюро, обернул на меня испуганный и
тоскливый взгляд, который лучше слов говорил: "Он не опасен ли?" К тому же
никто еще никогда в доме у Ротшильда не требовал кредитива на Маркизские
острова.
Решились тридцать тысяч взять золотом и ехать домой; по дороге заехали
в кафе, - я написал расписку;
Б, с своей стороны, написал мне, что отдает в полное
распоряжение мое и Огар восемьсот фунтов. Потом он ушел зачем-то домой,
а я отправился его ждать в книжную лавку; через четверть часа он пришел
бледный, как полотно, и объявил, что у него из 30000 недостает 250 фр., то
есть 10 liv. Он был совершенно сконфужен. Как потеря 250 фр. могла так
перевернуть человека, отдававшего без всякой серьезной гарантии 20000, -
опять психологическая загадка натуры человеческой.
- Нет ли лишней бумажки у вас?
- Со мной денег нет, я отдал Rothsch, и вот расписка: ровно 800
фунтов получено.
Б, разменявший без всякой нужды на фунты свои ассигнации,
рассыпал на конторке. Тх 30000 - считал, пересчитывал, - нету 10
фунтов, да и только. Видя его отчаянье, я сказал Тхор-: (323)
- Я как-нибудь на себя возьму эти проклятые десять фунтов, а то он же
сделал доброе дело, "да он же и наказан.
- Горевать и толковать тут не поможет, - прибавил я ему: - я предлагаю
ехать сейчас к Ротшильду.
Мы поехали. Было уже позже четырех, и касса заперта. Я взошел с
сконфуженным Б. Кестнер посмотрел на него и, улыбаясь, взял со
стола десятифунтовую ассигнацию и подал ее мне.
- Это каким образом?
- Ваш друг, меняя деньги, дал вместо двух пятифунтовых две
десятифунтовые ассигнации, а я сначала не заметил.
Б смотрел, смотрел и прибавил:
- Как глупо - одного цвета и десять фунтов и пять фунтов; кто же
догадается? Видите, как хорошо, что я разменял деньги на золото.
Успокоившись, он поехал ко мне обедать - а на другой день я обещался
прийти к нему проститься. Он был совсем готов. Маленький кадетский или
студентский, вытертый, распертый чемоданчик, шинель, перевязанная ремнем, -
и... и тридцать тысяч франков золотом, завязанные в толстом фуляре так, как
завязывают фунт крыжовнику или орехов.
Так ехал этот человек в Маркизские острова.
- Помилуйте, - говорил я ему, - да вас убьют и ограбят прежде, чем вы
отчалите от берега. Положите лучше в чемоданчик деньги.
- Он полон.
- Я вам сак достану.
- Ни под каким видом.
Так и уехал. Я первые дни думал, чего доброго его укокошат - а на меня
падет подозрение, что подослал его убить.
С тех пор об нем не было ни слуху, ни духу. Деньги его я положил в
фонды с твердым намерением не касаться до них без крайней нужды типографии
или пропаганды.
В России долгое время никто не знал об этом, потом ходили смутные
слухи... чему мы обязаны двум-трем нашим приятелям, давшим слово не говорить
об этом. Наконец, узнали, что деньги действительно есть и хранятся у меня.
(324)
Весть эта пала каким-то яблоком искушенья, каким-то хроническим
возбуждением и ферментом. Оказалось, что деньги эти нужны всем, а я их не
давал. Мне не могли простить, что я не п