ербургских слоев. Вместо атлетических мышц и юной наготы
обнаружились печальные следы наследственного худосочья, следы застарелых язв
и разного рода колодок и ошейников. Из народа было мало выходцев между ними.
Передняя, казарма, семинария, мелкопоместная господская усадьба,
перегнувшись в противуположное, сохранились в крови и мозгу, не теряя
отличительных черт своих. На это, сколько мне известно, не обращали должного
внимания.
С одной стороны, реакция против старого, узкого, давившего мира должна
была бросить молодое поколение в антагонизм и всяческое отрицание враждебной
среды; тут нечего искать ни меры, ни справедливости. Напротив, тут делается
назло, тут делается в отместку. ."Вы лицемеры, - мы будем циниками; вы были
нравственны на словах, - мы будем на словах злодеями; вы были учтивы с
высшими и грубы с низшими, - мы будем грубы со всеми; вы кланяетесь не
уважая, - мы будем толкаться, не извиняясь; у вас чувство достоинства было в
одном приличии и внешней чести, - мы за честь себе поставим попрание всех
приличий и презрение всех points dhonneuroB".
Но, с другой стороны, эта отрешенная от обыкновенных форм
общежительства личность была полна своих наследственных недугов и уродств.
Сбрасывая с себя, как мы сказали, все покровы, самые отчаянные стали
щеголять в костюме гоголевского Петуха, и притом не сохраняя позы Венеры
Медицейской. Нагота не скрыла, а раскрыла, кто они. Она раскрыла, что их
систематическая неотесанность, их грубая и дерзкая речь не имеет ничего
общего с неоскорбительной и простодушной грубостью крестьянина и очень много
с приемами подьяческого круга, торгового прилавка и лакейской помещичьего
дома. Народ их так же мало счел за своих, как славянофилов в мурмолках. Для
него они остались чужим, низшим слоем враждебного стана, исхудалыми
баричами, стрекулистами без места, немцами из русских.
Для. полной свободы им надобно забыть свое освобождение и то, из чего
освободились, бросить привычки среды, из которой выросли. Пока этого не
сделано, мы револьно узнаем переднюю, казарму, канцелярию и семинарию по
каждому их движению и по каждому слову. (327)
Бить в рожу по первому возражению, если не кулаком, то ругательным
словом, называть Ст. Милля ракальей, забывая всю службу его, - разве это не
барская замашка, которая "старого Гаврилу за измятое жабо хлещет в ус и
рыло"? Разве в этой и подобных выходках вы не узнаете квартального,
исправника, станового, таскающего за седую бороду бурмистра? Разве в
нахальной дерзости манер и ответов вы не ясно видите дерзость николаевской
офицерщины, и в людях, говорящих свысока и с пренебрежением о Шекспире и
Пушкине, - внучат Скалозуба, получивших воспитание в доме дедушки, хотевшего
"дать фельдфебеля в Вольтеры"?
Самая проказа взяток уцелела в домогательстве денег нахрапом, с
пристрастием и угрозами, под предлогом общих дел, в поползновении кормиться
на счет службы и мстить кляузами и клеветами за отказ.
Все это переработается и перемелется, но нельзя не сознаться, -
странную почву приготовили царская опека и императорская цивилизация в нашем
"темном царстве", - почву, в которой многообещающие всходы проросли, с одной
стороны, поклонниками Муравьевых и Катковых, с другой - дантистами/
нигилизма и базаровской беспардонной вольницы.
Много дренажа требуют
обнаружились печальные следы наследственного худосочья, следы застарелых язв
и разного рода колодок и ошейников. Из народа было мало выходцев между ними.
Передняя, казарма, семинария, мелкопоместная господская усадьба,
перегнувшись в противуположное, сохранились в крови и мозгу, не теряя
отличительных черт своих. На это, сколько мне известно, не обращали должного
внимания.
С одной стороны, реакция против старого, узкого, давившего мира должна
была бросить молодое поколение в антагонизм и всяческое отрицание враждебной
среды; тут нечего искать ни меры, ни справедливости. Напротив, тут делается
назло, тут делается в отместку. ."Вы лицемеры, - мы будем циниками; вы были
нравственны на словах, - мы будем на словах злодеями; вы были учтивы с
высшими и грубы с низшими, - мы будем грубы со всеми; вы кланяетесь не
уважая, - мы будем толкаться, не извиняясь; у вас чувство достоинства было в
одном приличии и внешней чести, - мы за честь себе поставим попрание всех
приличий и презрение всех points dhonneuroB".
Но, с другой стороны, эта отрешенная от обыкновенных форм
общежительства личность была полна своих наследственных недугов и уродств.
Сбрасывая с себя, как мы сказали, все покровы, самые отчаянные стали
щеголять в костюме гоголевского Петуха, и притом не сохраняя позы Венеры
Медицейской. Нагота не скрыла, а раскрыла, кто они. Она раскрыла, что их
систематическая неотесанность, их грубая и дерзкая речь не имеет ничего
общего с неоскорбительной и простодушной грубостью крестьянина и очень много
с приемами подьяческого круга, торгового прилавка и лакейской помещичьего
дома. Народ их так же мало счел за своих, как славянофилов в мурмолках. Для
него они остались чужим, низшим слоем враждебного стана, исхудалыми
баричами, стрекулистами без места, немцами из русских.
Для. полной свободы им надобно забыть свое освобождение и то, из чего
освободились, бросить привычки среды, из которой выросли. Пока этого не
сделано, мы револьно узнаем переднюю, казарму, канцелярию и семинарию по
каждому их движению и по каждому слову. (327)
Бить в рожу по первому возражению, если не кулаком, то ругательным
словом, называть Ст. Милля ракальей, забывая всю службу его, - разве это не
барская замашка, которая "старого Гаврилу за измятое жабо хлещет в ус и
рыло"? Разве в этой и подобных выходках вы не узнаете квартального,
исправника, станового, таскающего за седую бороду бурмистра? Разве в
нахальной дерзости манер и ответов вы не ясно видите дерзость николаевской
офицерщины, и в людях, говорящих свысока и с пренебрежением о Шекспире и
Пушкине, - внучат Скалозуба, получивших воспитание в доме дедушки, хотевшего
"дать фельдфебеля в Вольтеры"?
Самая проказа взяток уцелела в домогательстве денег нахрапом, с
пристрастием и угрозами, под предлогом общих дел, в поползновении кормиться
на счет службы и мстить кляузами и клеветами за отказ.
Все это переработается и перемелется, но нельзя не сознаться, -
странную почву приготовили царская опека и императорская цивилизация в нашем
"темном царстве", - почву, в которой многообещающие всходы проросли, с одной
стороны, поклонниками Муравьевых и Катковых, с другой - дантистами/
нигилизма и базаровской беспардонной вольницы.
Много дренажа требуют