их не
могли не довести их до драки.
Едва призванная к жизни, сила общественного мнения обличилась в диком
консерватизме, она заявила свое участие в общем деле, толкая правительство
во все тяжкие террора и преследования.
Наше положение становилось труднее и труднее, Стоять на грязи реакции
мы не могли, вне ее у нас пропадала почва. Точно потерянные витязи в
сказках, мы ждали на перепутье. Пойдешь направо - потеряешь коня, но сам цел
будешь; пойдешь налево - конь будет цел, но сам погибнешь; пойдешь вперед -
все тебя оставят; пойдешь назад - этого уж нельзя, туда для нас дорога
травой заросла. Хоть бы явился какой-нибудь колдун или пустынник, который бы
снял с нас тяжесть раздумья...
По воскресеньям вечером собирались у нас знакомые, и преимущественно
русские. В 1862 число последних очень увеличилось: на выставку приезжали
купцы и туристы, журналисты и чиновники всех вообще отделений, и Третьего в
особенности. Делать строгий выбор было невозможно; коротких знакомых мы
предупреждали, чтоб они приходили в другой день. Благочестивая скука
лондонского воскресенья побеждала осторожность.
Отчасти эти воскресенья и привели к беде. Но прежде чем я ее передам, я
должен познакомить с двумя-(290)тремя экземплярами родной фауны нашей,
являвшимися в скромной зале Orset Housea, Наша галерея живых редкостей из
России была, без всякого сомнения, замечательнее и занимательнее русского
отдела на Great Exhibition 15.
...В 1860 получаю я из одного отеля на Гай-Маркете русское письмо, в
котором какие-то люди извещали меня, что они, русские, находятся в услужении
князя Юрия Николаевича Голицына, тайно оставившего Россию; "Сам князь поехал
на Константинополь, а нас отправил по" другой дороге. Князь велел дождаться
его и дал нам денег на несколько дней. Прошло больше двух недель - о князе
ни слуха, деньги вышли, хозяин гостиницы сердится. Мы не знаем, что делать,
по-английски никто не говорит". Находясь в таком беспомощном состоянии, они
просили, чтоб я их выручил.
Я поехал к ним и уладил дело. Хозяин отеля знал меня и согласился
подождать еще неделю.
Дней через пять после моей поездки подъехала к крыльцу богатая коляска,
запряженная парой серых лошадей в яблоках. Сколько я ни объяснял моей
прислуге, что, как бы человек ни приезжал, хоть цугом, и как бы ни
назывался, хоть дюком, все же утром не принимать, - уважения к
аристократическому экипажу и титулу я не мог победить. На этот раз
встретились оба искусительные условия - и потому через минуту огромный
мужчина, толстый, с красивым лицом ассирийского бога-вола - обнял меня,
благодаря за мое посещение к его людям.
Это был князь Юрий Николаевич Голицын. Такого крупного,
характеристического обломка всея России, такого specimena 16 нашей родины я
давно не видал.
Он мне сразу рассказал какую-то неправдоподобную историю, которая вся
оказалась справедливой - как он давал кантонисту переписывать статью в
"Колокол" и как он разошелся с своей женой, как кантонист донес на Вего, а
жена не присылает денег, как государь его услал на безвыездное житье в
Козлов, вследствие чего он решился бежать за границу и поэтому увез с собой
какую-то барышню, гувернанту, управляющего, регента, (291) горничную через
молдавскую границу. В Галаце он захватил еще какого-то лакея, говорившего
ломаным языком на
могли не довести их до драки.
Едва призванная к жизни, сила общественного мнения обличилась в диком
консерватизме, она заявила свое участие в общем деле, толкая правительство
во все тяжкие террора и преследования.
Наше положение становилось труднее и труднее, Стоять на грязи реакции
мы не могли, вне ее у нас пропадала почва. Точно потерянные витязи в
сказках, мы ждали на перепутье. Пойдешь направо - потеряешь коня, но сам цел
будешь; пойдешь налево - конь будет цел, но сам погибнешь; пойдешь вперед -
все тебя оставят; пойдешь назад - этого уж нельзя, туда для нас дорога
травой заросла. Хоть бы явился какой-нибудь колдун или пустынник, который бы
снял с нас тяжесть раздумья...
По воскресеньям вечером собирались у нас знакомые, и преимущественно
русские. В 1862 число последних очень увеличилось: на выставку приезжали
купцы и туристы, журналисты и чиновники всех вообще отделений, и Третьего в
особенности. Делать строгий выбор было невозможно; коротких знакомых мы
предупреждали, чтоб они приходили в другой день. Благочестивая скука
лондонского воскресенья побеждала осторожность.
Отчасти эти воскресенья и привели к беде. Но прежде чем я ее передам, я
должен познакомить с двумя-(290)тремя экземплярами родной фауны нашей,
являвшимися в скромной зале Orset Housea, Наша галерея живых редкостей из
России была, без всякого сомнения, замечательнее и занимательнее русского
отдела на Great Exhibition 15.
...В 1860 получаю я из одного отеля на Гай-Маркете русское письмо, в
котором какие-то люди извещали меня, что они, русские, находятся в услужении
князя Юрия Николаевича Голицына, тайно оставившего Россию; "Сам князь поехал
на Константинополь, а нас отправил по" другой дороге. Князь велел дождаться
его и дал нам денег на несколько дней. Прошло больше двух недель - о князе
ни слуха, деньги вышли, хозяин гостиницы сердится. Мы не знаем, что делать,
по-английски никто не говорит". Находясь в таком беспомощном состоянии, они
просили, чтоб я их выручил.
Я поехал к ним и уладил дело. Хозяин отеля знал меня и согласился
подождать еще неделю.
Дней через пять после моей поездки подъехала к крыльцу богатая коляска,
запряженная парой серых лошадей в яблоках. Сколько я ни объяснял моей
прислуге, что, как бы человек ни приезжал, хоть цугом, и как бы ни
назывался, хоть дюком, все же утром не принимать, - уважения к
аристократическому экипажу и титулу я не мог победить. На этот раз
встретились оба искусительные условия - и потому через минуту огромный
мужчина, толстый, с красивым лицом ассирийского бога-вола - обнял меня,
благодаря за мое посещение к его людям.
Это был князь Юрий Николаевич Голицын. Такого крупного,
характеристического обломка всея России, такого specimena 16 нашей родины я
давно не видал.
Он мне сразу рассказал какую-то неправдоподобную историю, которая вся
оказалась справедливой - как он давал кантонисту переписывать статью в
"Колокол" и как он разошелся с своей женой, как кантонист донес на Вего, а
жена не присылает денег, как государь его услал на безвыездное житье в
Козлов, вследствие чего он решился бежать за границу и поэтому увез с собой
какую-то барышню, гувернанту, управляющего, регента, (291) горничную через
молдавскую границу. В Галаце он захватил еще какого-то лакея, говорившего
ломаным языком на