оправдать такое нелепое обвинение? Ведь мы не сумасшедшие, чтоб
рекомендоваться русскому народу поджогом Толкучего рынка!
- Зачем же вы молчите, зачем не оправдываетесь публично? - заметила
она, и в глазах ее было видно раздумье и сомнение. - Заклеймите печатно этих
злодеев, скажите, что вы ужасаетесь их, что вы не с ними, или...
- Или что? Ну, полноте-, - сказал я ей, улыбаясь, - играть роль
Шарлотты Корде, у вас нет кинжала, и я сижу не в ванне. Вам стыдно, и нашим
друзьям вдвое, верить такому вздору, а нам стыдно в нем оправды(288)ваться,
да еще по дороге стараясь утопить и разобидеть каких-то нам совершенно
незнакомых людей, которые теперь в руках тайной полиции и которые, очень
может быть, столько же участвовали в пожарах, сколько и мы с вами.
- Так вы решительно не будете оправдываться?
- Нет.
- Что же я напишу туда?
- Да вот то, что мы с вами говорили.
Она вынула из кармана последний "Колокол" и прочла: "Что за огненная
чаша страданий идет мимо нас? Огонь ли это безумного разрушения, кара ли,
очищающая пламенем? Что довело людей до этого средства и что эти люди? Какие
тяжелые минуты для отсутствующего, когда, обращаясь туда, где вся любовь
его, все, чем живет человек, он видит одно немое зарево".
- Страшные, темные строки, ничего не говорящие против вас и ничего за
вас. Верьте мне, оправдывайтесь - или вспомните мои слова: друзья ваши и
сторонники ваши вас оставят.
...Так, как колонель рюс был тамбур-мажором нашего успеха, так мирная
Шарлотта Корде явилась провозвестницей нашего распадения с общественным
мнением, и притом в обе стороны. В то время как приподнявшие голову
реакционеры называли нас извергами и зажигателями, часть молодежи прощалась
с нами, как с отсталыми на дороге. Первых мы презирали, вторых жалели и
печально ждали, как суровые волны жизни сгубят уплывших далеко, и только
часть причалит назад к берегам.
Клевета росла и вскоре, подхваченная печатью, разошлась по всей России.
Тогда только что начинался фискальный период нашей журналистики. Я живо
помню удивление людей простых, честных, вовсе не революционеров перед
печатными доносами, - это было совершенно ново для них. Обличительная
литература круто повернула оружие и сразу перегнулась в литературу
полицейских обысков и шпионских наушничаний.
В самом обществе произошел переворот. Освобождение крестьян отрезвило
одних, другие просто устали от политической агитации; им захотелось прежнего
покоя - сытость одолела ими перед обедом, который доставался с такими
хлопотами. (289)
Нечего сказать, коротко у нас дыхание и длинна выносливость!
Семь лет либерализма истощили весь запас радикальных стремлений. Все
накопившееся и сжатое в уме с 1825 года потратилось на восторги и радости,
на предвкушение будущих благ. После усеченного освобождения крестьян слабым
нервам казалось, что Россия далеко зашла, что она идет слишком быстро.
В то же время радикальная партия, юная и по тому самому теоретическая,
начинала резче и резче высказываться, пугая без того испуганное общество.
Она показывала казовым концом своим такие крайние последствия, от которых
либералы и люди постепенного развития, крестясь и отплевываясь, бежали,
зажимая уши, и прятались под старое, грязное, но привычное одеяло полиции.
Студентская опрометчивость и помещичья непривычка выслушивать друг
рекомендоваться русскому народу поджогом Толкучего рынка!
- Зачем же вы молчите, зачем не оправдываетесь публично? - заметила
она, и в глазах ее было видно раздумье и сомнение. - Заклеймите печатно этих
злодеев, скажите, что вы ужасаетесь их, что вы не с ними, или...
- Или что? Ну, полноте-, - сказал я ей, улыбаясь, - играть роль
Шарлотты Корде, у вас нет кинжала, и я сижу не в ванне. Вам стыдно, и нашим
друзьям вдвое, верить такому вздору, а нам стыдно в нем оправды(288)ваться,
да еще по дороге стараясь утопить и разобидеть каких-то нам совершенно
незнакомых людей, которые теперь в руках тайной полиции и которые, очень
может быть, столько же участвовали в пожарах, сколько и мы с вами.
- Так вы решительно не будете оправдываться?
- Нет.
- Что же я напишу туда?
- Да вот то, что мы с вами говорили.
Она вынула из кармана последний "Колокол" и прочла: "Что за огненная
чаша страданий идет мимо нас? Огонь ли это безумного разрушения, кара ли,
очищающая пламенем? Что довело людей до этого средства и что эти люди? Какие
тяжелые минуты для отсутствующего, когда, обращаясь туда, где вся любовь
его, все, чем живет человек, он видит одно немое зарево".
- Страшные, темные строки, ничего не говорящие против вас и ничего за
вас. Верьте мне, оправдывайтесь - или вспомните мои слова: друзья ваши и
сторонники ваши вас оставят.
...Так, как колонель рюс был тамбур-мажором нашего успеха, так мирная
Шарлотта Корде явилась провозвестницей нашего распадения с общественным
мнением, и притом в обе стороны. В то время как приподнявшие голову
реакционеры называли нас извергами и зажигателями, часть молодежи прощалась
с нами, как с отсталыми на дороге. Первых мы презирали, вторых жалели и
печально ждали, как суровые волны жизни сгубят уплывших далеко, и только
часть причалит назад к берегам.
Клевета росла и вскоре, подхваченная печатью, разошлась по всей России.
Тогда только что начинался фискальный период нашей журналистики. Я живо
помню удивление людей простых, честных, вовсе не революционеров перед
печатными доносами, - это было совершенно ново для них. Обличительная
литература круто повернула оружие и сразу перегнулась в литературу
полицейских обысков и шпионских наушничаний.
В самом обществе произошел переворот. Освобождение крестьян отрезвило
одних, другие просто устали от политической агитации; им захотелось прежнего
покоя - сытость одолела ими перед обедом, который доставался с такими
хлопотами. (289)
Нечего сказать, коротко у нас дыхание и длинна выносливость!
Семь лет либерализма истощили весь запас радикальных стремлений. Все
накопившееся и сжатое в уме с 1825 года потратилось на восторги и радости,
на предвкушение будущих благ. После усеченного освобождения крестьян слабым
нервам казалось, что Россия далеко зашла, что она идет слишком быстро.
В то же время радикальная партия, юная и по тому самому теоретическая,
начинала резче и резче высказываться, пугая без того испуганное общество.
Она показывала казовым концом своим такие крайние последствия, от которых
либералы и люди постепенного развития, крестясь и отплевываясь, бежали,
зажимая уши, и прятались под старое, грязное, но привычное одеяло полиции.
Студентская опрометчивость и помещичья непривычка выслушивать друг