оятельства дела, то
есть доказать, что наказание было справедливо. Это все равно. Мы не имеем
права сомневаться в вашей справедливости. Да и что же бы было писать к вам,
если б у вас матросы наказывались несправедливо? Телесные наказания и тогда
надобно уничтожить, когда они по смыслу татарски-немецкого законодательства
совершенно справедливы.
Позвольте мне быть уверенным, что вы видите всю чистоту моих намерений,
и почему я адресовался к вам. Мне кажется, что вы можете сделать эту
перемену у вас, (286) другие последуют, это будет великое дело. Вы покажете
пример русским, что древнеславянская кровь больше сочувствует народным
страданиям, чем Петербург.
Я сказал все, что было на сердце; дайте мне надежду, что слова мои
сколько-нибудь западут в душу, и примите уверение в желании всего благого".
...На праздник я не поехал. Многие находили, что я очень хорошо сделал
и что, несмотря на все доблести капитана и его лейтенанта, не надобно было
класть пальца в рот, Я этому не верю и никогда не верил. После 1862,
конечно, я не поставил бы ноги на палубу русского корабля, но тогда еще не
наставал период муравьево-катковский.
Праздник не удался. Переписка наша все испортила. Говорят, что капитан
не был главным виновником наказаний, а - капитан-лейтенант. Поздней ночью,
после попойки он мрачно сказал: "Такая судьба; другие и не так дерут
матросов, да все с рук сходит, а я в кои-то веки употребил меру построже да
тотчас и попал в беду..."
...Так дошли мы до конца 1862 года.
В дальних горизонтах стали показываться дурные знамения и черные
тучи... Да и вблизи совершилось великое несчастье, чуть ли не единственное
политическое несчастье во всей нашей жизни.
III 1862
...Бьет тоже десять часов утра, и я также слышу посторонний голос, уж
не воинственный, густой и строгий, а женский, раздраженный, нервный и
немного со слезами. "Мне непременно, непременно нужно его видеть... Я не
уйду, пока не увижу".
И затем входит молодая русская девушка или барышня, которую я прежде
видел раза два.
Она останавливается передо мной, пристально смотрит мне в глаза; черты
ее печальны, щеки горят; она наскоро извиняется и потом: (287)
- Я только что воротилась из России, из Москвы; ваши друзья, люди,
любящие вас, поручили мне сказать вам, спросить вас... - она
приостанавливается, голос ей изменяет.
Я ничего не понимаю.
- Неужели вы, - вы, которого мы любили так горячо, вы?..
- Да в чем же дело?
- Скажите, бога ради, да или нет, - вы участвовали в петербургском
пожаре?
- Я?
- Да, да - вы, - вас обвиняют... по крайней мере говорят, что вы знали
об этом злодейском намерении.
- Что за безумие, и вы это можете принимать так серьезно?
- Все говорят!
- Кто это все? Какой-нибудь Николай Филиппович Павлов? (Мое воображение
в те времена дальше не шло!)
- Нет, люди близкие вам, люди страстно любящие вас, - вы для них должны
оправдаться; они страдают, они ждут...
- А вы сами верите?
- Не знаю. Я затем и пришла, что не знаю; я жду от вас объяснения...
- Начните с того, что успокойтесь, сядьте и выслушайте меня. Если я
тайно участвовал в поджогах, почему же вы думаете, что я бы вам сказал это
так, по первому спросу? Вы не имеете права, основания мне поверить... Лучше
скажите, где во всем писанном мною есть что-нибудь, одно слово, которое бы
могло
есть доказать, что наказание было справедливо. Это все равно. Мы не имеем
права сомневаться в вашей справедливости. Да и что же бы было писать к вам,
если б у вас матросы наказывались несправедливо? Телесные наказания и тогда
надобно уничтожить, когда они по смыслу татарски-немецкого законодательства
совершенно справедливы.
Позвольте мне быть уверенным, что вы видите всю чистоту моих намерений,
и почему я адресовался к вам. Мне кажется, что вы можете сделать эту
перемену у вас, (286) другие последуют, это будет великое дело. Вы покажете
пример русским, что древнеславянская кровь больше сочувствует народным
страданиям, чем Петербург.
Я сказал все, что было на сердце; дайте мне надежду, что слова мои
сколько-нибудь западут в душу, и примите уверение в желании всего благого".
...На праздник я не поехал. Многие находили, что я очень хорошо сделал
и что, несмотря на все доблести капитана и его лейтенанта, не надобно было
класть пальца в рот, Я этому не верю и никогда не верил. После 1862,
конечно, я не поставил бы ноги на палубу русского корабля, но тогда еще не
наставал период муравьево-катковский.
Праздник не удался. Переписка наша все испортила. Говорят, что капитан
не был главным виновником наказаний, а - капитан-лейтенант. Поздней ночью,
после попойки он мрачно сказал: "Такая судьба; другие и не так дерут
матросов, да все с рук сходит, а я в кои-то веки употребил меру построже да
тотчас и попал в беду..."
...Так дошли мы до конца 1862 года.
В дальних горизонтах стали показываться дурные знамения и черные
тучи... Да и вблизи совершилось великое несчастье, чуть ли не единственное
политическое несчастье во всей нашей жизни.
III 1862
...Бьет тоже десять часов утра, и я также слышу посторонний голос, уж
не воинственный, густой и строгий, а женский, раздраженный, нервный и
немного со слезами. "Мне непременно, непременно нужно его видеть... Я не
уйду, пока не увижу".
И затем входит молодая русская девушка или барышня, которую я прежде
видел раза два.
Она останавливается передо мной, пристально смотрит мне в глаза; черты
ее печальны, щеки горят; она наскоро извиняется и потом: (287)
- Я только что воротилась из России, из Москвы; ваши друзья, люди,
любящие вас, поручили мне сказать вам, спросить вас... - она
приостанавливается, голос ей изменяет.
Я ничего не понимаю.
- Неужели вы, - вы, которого мы любили так горячо, вы?..
- Да в чем же дело?
- Скажите, бога ради, да или нет, - вы участвовали в петербургском
пожаре?
- Я?
- Да, да - вы, - вас обвиняют... по крайней мере говорят, что вы знали
об этом злодейском намерении.
- Что за безумие, и вы это можете принимать так серьезно?
- Все говорят!
- Кто это все? Какой-нибудь Николай Филиппович Павлов? (Мое воображение
в те времена дальше не шло!)
- Нет, люди близкие вам, люди страстно любящие вас, - вы для них должны
оправдаться; они страдают, они ждут...
- А вы сами верите?
- Не знаю. Я затем и пришла, что не знаю; я жду от вас объяснения...
- Начните с того, что успокойтесь, сядьте и выслушайте меня. Если я
тайно участвовал в поджогах, почему же вы думаете, что я бы вам сказал это
так, по первому спросу? Вы не имеете права, основания мне поверить... Лучше
скажите, где во всем писанном мною есть что-нибудь, одно слово, которое бы
могло