, что коробило Народных пастырей в мирной агитации
работников, это То, что она выводила их из достодолжного строя, отвлекала их
от доброй, нравственной и притом безвыход(263)ной заботы о хлебе насущном,
от пожизненного hard labour, на который не они его приговорили, а наш общий
фабрикант, our Makep 373, бог Шефсбюри, бог Дерби, бог Сутерландов и
Девонширов - в неисповедимой премудрости своей и нескончаемой благости.
Настоящей английской аристократии, разумеется, и в голову не приходило
изгонять Гарибальди; напротив, она хотела утянуть его в себя, закрыть его от
народа золотым облаком, как закрывалась волоокая Гера, забавляясь с Зевсом.
Она собиралась заласкать его, закормить, запоить его, не дать ему прийти в
себя, опомниться, остаться минуту одному. Гарибальди хочет денег, - много ли
могут ему собрать осужденные благостью нашего "фабриканта", фабриканта
Шефсбюри, Дерби, Девоншира, на тихую и благословенную бедность? Мы ему
набросаем полмиллиона, миллион франков, полпари за лошадь на эпсомской
скачке, мы ему купим -
Деревню, дачу, дом,
Сто тысяч чистым серебром.
Мы ему купим остальную часть Капреры, мы ему купим удивительную яхту -
он так любит кататься по морю, - а чтоб он не бросил на вздор деньги (под
вздором разумеется освобождение Италии), мы сделаем майорат, мы предоставим
ему пользоваться рентой 374.
Все эти планы приводились в исполнение с самой блестящей постановкой на
сцену, но удавались мало. Гарибальди, точно месяц в ненастную ночь, как
облака ни надвигались, ни торопились, ни чередовались - выходил светлый,
ясный и светил к нам вниз.
Аристократия начала несколько конфузиться. На выручку ей явились
дельцы. Их интересы слишком скоротечны, чтоб думать о нравственных
последствиях агитации, им надобно владеть минутой, кажется, один Цезарь
поморщился, кажется, другой насупился - как бы этим не воспользовались
тори... и то Стансфильдова история вот где сидит. (264)
По счастью, в самое это время Кларендону занадобилось
попилигримствовать в Тюльери. Нужда была небольшая, он тотчас возвратился.
Наполеон говорил с ним о Гарибальди и изъявил свое удовольствие, что
английский народ чтит великих людей, Дрюэн-де-Люис говорил, то есть он
ничего не говорил, а если б он заикнулся -
Я близ Кавказа рождена,
Civis romanus sum! 375
Австрийский посол даже и не радовался приему умвельцунгс-генерала 376.
Все обстояло благополучно. А на душе-то кошки... кошки.
Не спится министерству; шепчется "первый" с вторым, "второй" - с другом
Гарибальди, друг Гарибальди - с родственником Палмерстона, с лордом Шефсбюри
и с еще большим его другом Сили. Сили шепчется с оператором Фергуссоном...
Испугался Фергуссон, ничего не боявшийся, за ближнего и пишет письмо за
письмом о болезни Гарибальди. Прочитавши их, еще больше хирурга испугался
Гладстон. Кто мог думать, какая пропасть любви и сострадания лежит иной раз
под портфелем министра финансов?..
...На другой день после нашего праздника поехал я в Лондон. Беру на
железной дороге вечернюю газету и читаю большими буквами: "Болезнь генерала
Гарибальди", потом весть, что он на днях едет в Капреру, не заезжая ни. в
один город. Не будучи ни так нервно чувствителен, как Шефсбюри, ни так
тревожлив за здоровье друзей, как Гладстон, я нисколько не обеспокоился
газетной вестью о болезни
работников, это То, что она выводила их из достодолжного строя, отвлекала их
от доброй, нравственной и притом безвыход(263)ной заботы о хлебе насущном,
от пожизненного hard labour, на который не они его приговорили, а наш общий
фабрикант, our Makep 373, бог Шефсбюри, бог Дерби, бог Сутерландов и
Девонширов - в неисповедимой премудрости своей и нескончаемой благости.
Настоящей английской аристократии, разумеется, и в голову не приходило
изгонять Гарибальди; напротив, она хотела утянуть его в себя, закрыть его от
народа золотым облаком, как закрывалась волоокая Гера, забавляясь с Зевсом.
Она собиралась заласкать его, закормить, запоить его, не дать ему прийти в
себя, опомниться, остаться минуту одному. Гарибальди хочет денег, - много ли
могут ему собрать осужденные благостью нашего "фабриканта", фабриканта
Шефсбюри, Дерби, Девоншира, на тихую и благословенную бедность? Мы ему
набросаем полмиллиона, миллион франков, полпари за лошадь на эпсомской
скачке, мы ему купим -
Деревню, дачу, дом,
Сто тысяч чистым серебром.
Мы ему купим остальную часть Капреры, мы ему купим удивительную яхту -
он так любит кататься по морю, - а чтоб он не бросил на вздор деньги (под
вздором разумеется освобождение Италии), мы сделаем майорат, мы предоставим
ему пользоваться рентой 374.
Все эти планы приводились в исполнение с самой блестящей постановкой на
сцену, но удавались мало. Гарибальди, точно месяц в ненастную ночь, как
облака ни надвигались, ни торопились, ни чередовались - выходил светлый,
ясный и светил к нам вниз.
Аристократия начала несколько конфузиться. На выручку ей явились
дельцы. Их интересы слишком скоротечны, чтоб думать о нравственных
последствиях агитации, им надобно владеть минутой, кажется, один Цезарь
поморщился, кажется, другой насупился - как бы этим не воспользовались
тори... и то Стансфильдова история вот где сидит. (264)
По счастью, в самое это время Кларендону занадобилось
попилигримствовать в Тюльери. Нужда была небольшая, он тотчас возвратился.
Наполеон говорил с ним о Гарибальди и изъявил свое удовольствие, что
английский народ чтит великих людей, Дрюэн-де-Люис говорил, то есть он
ничего не говорил, а если б он заикнулся -
Я близ Кавказа рождена,
Civis romanus sum! 375
Австрийский посол даже и не радовался приему умвельцунгс-генерала 376.
Все обстояло благополучно. А на душе-то кошки... кошки.
Не спится министерству; шепчется "первый" с вторым, "второй" - с другом
Гарибальди, друг Гарибальди - с родственником Палмерстона, с лордом Шефсбюри
и с еще большим его другом Сили. Сили шепчется с оператором Фергуссоном...
Испугался Фергуссон, ничего не боявшийся, за ближнего и пишет письмо за
письмом о болезни Гарибальди. Прочитавши их, еще больше хирурга испугался
Гладстон. Кто мог думать, какая пропасть любви и сострадания лежит иной раз
под портфелем министра финансов?..
...На другой день после нашего праздника поехал я в Лондон. Беру на
железной дороге вечернюю газету и читаю большими буквами: "Болезнь генерала
Гарибальди", потом весть, что он на днях едет в Капреру, не заезжая ни. в
один город. Не будучи ни так нервно чувствителен, как Шефсбюри, ни так
тревожлив за здоровье друзей, как Гладстон, я нисколько не обеспокоился
газетной вестью о болезни